Мертвый цветок

Глава 43. Исповедь

Карета подкатила к поместью, когда солнце скрылось за горизонтом, окрашивая небо в густые лилово-золотые тона. В сгущающихся сумерках окна дома сияли тёплым, жёлтым светом — их ждали. 

Едва колёса перестали скрипеть, как крыльцо ожило. На ступеньках возникли силуэты Лины и Марты, а в дверях, опираясь на палку, замерла госпожа Олерон. Их лица, озаренные светом из прихожей, выражали смесь надежды и тревоги. 

— Сударыня! Сильвана! — защебетала Лина, выбегая навстречу карете, — Ну как? Получилось? 

Марта, стоя чуть поодаль, впилась в них взглядом, судорожно вытирая руки о фартук. 

Изабель, всё ещё бледная и взволнованная после встречи с Арнольдом, почувствовала, как общая радость заражает и её. Она откинула дверцу и, не вылезая, высоко подняла руку, сжимающую толстую пачку банкнот. 

— Получилось! — крикнула она хриплым от напряжения, но прозвучавшим победным кличем, голосом. 

На крыльце поднялся одобрительный шум. Лина захлопала в ладоши, Марта с облегчением перекрестилась, а на лице госпожи Олерон дрогнули губы, складываясь в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. 

Их буквально вытащили из телеги и окружили плотным кольцом. Вопросы сыпались со всех сторон. Прежняя тревога рассеялась без следа, оставляя только восторг и любопытство. 

— Хватит, хватит, дайте людям войти! — наконец прикрикнула кухарка, разгоняя суетящихся дам, — И ужинать пора, а то всё остынет! 

Их заботливо проводили в дом. В столовой пахло свежеиспечённым хлебом и тушёным мясом — явно готовили что-то получше обычного меню. Изабель и Сильвана уселись за стол под пристальными, сияющими взглядами домочадцев. На мгновение, в атмосфере всеобщего ликования, тень от разговора с Арнольдом и тяжёлое молчание в карете отступили, оставляя место хрупкой общности от совместного успеха. Но Изабель, ловя украдкой взгляд Кассиана, знала — это лишь затишье перед бурей. 

Ужин прошёл в неожиданно уютной и оживлённой атмосфере. Даже госпожа Олерон, обычно молчаливая, сделала несколько замечаний, одобрительно кивая. Изабель, отодвинув в сторону тяжёлые мысли, с энтузиазмом делилась планами. 

— Часть денег нужно немедленно отдать на самые неотложные долги, — она мечтательно строила планы, очерчивая пальцем контуры невидимых счетов на скатерти, — Затем — новый инструмент для сада и прочное стекло для оранжереи. А оставшееся… — она улыбнулась, глядя на сияющие лица Лины и Марты, — Мы потратим на новую ткань для платьев и добротную обувь для всех. 

— Уж и не помним, когда последний раз обновляли гардероб, — вздохнула Марта, но в её глазах светилась надежда. 

— А на варенье хватит? — робко спросила Лина, — Ягоды поспевают…

— Хватит на всё, — заверила Изабель, гордо улыбаясь.

Когда ужин подошёл к концу и все, довольные и усталые, начали расходиться, Изабель заметила, как Сильвана бесшумной тенью скользнула к чёрному ходу, ведущему в сад. Она рванула за ней, желая задержать. 

— Сильвана, — мягко окликнула она на крыльце. 

Та замерла, не поворачиваясь, её силуэт чётко вырисовывался на фоне вечернего неба, где снова, как утром, поднимался молочно-белый туман. 

— Останься, — попросила Изабель, подходя ближе, — Ненадолго. Нам нужно поговорить. 

Сильвана медленно обернулась. В её глазах считалась смиренная покорность. Она молча проследовала за Изабель на опустевшую кухню, где в очаге догорали угли, отбрасывая трепещущие тени на стены. Изабель села на скамью у длинного дубового стола и жестом пригласила устроиться рядом. 

Несколько секунд они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей. Затем Изабель подняла на неё взгляд и отважилась начать первой. 

— Расскажи мне о своей семье, — тихо попросила она, — Какими они были? Каким… они вырастили тебя? 

Кассиан вздохнул, его пальцы сцепились на коленях. 

—Они… — его голос, низкий и без притворства, непривычно бил по ушам, — Отец учёный. Один из последних хранителей древних знаний. Он верил, что магия — это не инструмент, а… симфония. Её нужно не подчинять, а слушать, — в уголках губ дрогнула тень улыбки, — Он учил меня слышать шёпот земли. А мать… она пахла травами и мёдом. И смеялась так, что казалось, звенит хрусталь. 

Он говорил, и лицо его постепенно оживало, черты смягчались, утрачивая привычную суровость:

—Они вырастили меня с верой в то, что я продолжу наше дело. Что я буду мостом между миром людей и магией природы. Они научили меня всему, что знали. И… они научили меня доверять. 

Последние слова прозвучали с такой горькой, пронзительной болью, что Изабель невольно сжалась на твердой неудобной скамье. 

— Что случилось, Кассиан? — прошептала она. 

Он замер, и Изабель отметила напряжение в его спине, словно он переступал через невидимый барьер, за которым хранилась самая тёмная боль. Когда он заговорил, голос его был низким и надтреснутым, будто ржавый механизм, давно не знающий смазки. 

— Она была... вхожа в наш дом, — начал он, с уже знакомым ей взглядом сквозь время и реальность, — Когда я впервые увидел её, мне показалось, что я узрел само совершенство. Красота, ум, обаяние... Она словно источала опиум, и я... я потерял голову. 

Он медленно повернулся, и в его глазах, обычно умиротворенных, плясали отблески старого, юношеского обожания, смешанного с горьким осадком. 

— У нас закрутился роман. На всю мою юность. Я ослеп. Оглох. Сошёл с ума, — губы его искривились в безрадостной усмешке, — Я доверял ей всё, что узнавал. Каждую тайну рода, каждый ритуал, каждую слабость нашей защиты. Я был так уверен, что ей можно доверить и жизнь. 

Он замолчал, споткнувшись о ком в горле. Воздух на кухне в мгновение наполнился свинцовой тяжестью. 

— Но обстоятельства повернулись иначе, — голос с усилием прорезался снова, — Она продала нас. Обменяла на тёплое место в министерстве. И однажды ночью... к нам проник «охотник». Так мы потом прозвали этого бесшумного убийцу.