Мертвый цветок

Глава 44. Час расплаты

Кассиан, прислушиваясь к яростному барабанному бою снаружи, глухо прошептал: 

—Первая гроза в этом году. 

Изабель рассеяно повела головой, но мысли её были далеки от непогоды. Она ощутила облегчение от того, что нашла в себе смелость поговорить с ним, не поддавшись яду подозрений, которые посеял Арнольд. И теперь она понимала: он должен знать. Он должен знать всё. 

Она набрала в лёгкие воздух, от приоткрытого окна тянуло запахом влаги и мокрой земли. И начала рассказывать, ровно и спокойно, но каждое слово давалось с усилием. Она повторяла угрозы Арнольда, его намёки на «опасного мага», его предложение «сотрудничества». 

С каждым словом и без того бледное лицо Кассиана становилось мрачнее, словно высеченным из серого камня. Когда она закончила, он устало провёл рукой по переносице, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. 

— Я не могу подвергать тебя... всех вас... большей опасности, — ответил он, звуча вымученно и тускло, как эхо из глубокого колодца, — Твоё неведение... твоё притворство перед ним... это твой шанс. Ты должна им воспользоваться. А я... я должен исчезнуть отсюда. 

Слова повисли в воздухе, холодные и безжизненные, и в тот же миг за окном с новой силой грохнул гром. Изабель замерла, словно поражённая молнией за окном, от его решения. Она сжала руки и скрипнула зубами, а в груди словно вспыхнул огненный шар. Она порывисто вскочила, и голос, полный неистового жара, перекрыл шум ливня: 

— Нет! Этот вариант я даже слышать не желаю! 

Она шагнула к нему, глаза лихорадочно горели в полумраке кухни:

—Мы можем всё устроить. Все мы — я, Марта, Агата, Лина, мать... Мы разыграем настоящее представление. «Таинственное исчезновение садовницы Сильваны». А тебя... мы спрячем. Здесь, в доме. В старой кладовой на чердаке, в потайных комнатах, о которых, уверена, Арнольд и не догадывается. 

В глубине души она отчётливо понимала весь безумный риск этого плана. Но мысль о том, что он, и так абсолютно одинокий, будет скитаться по свету, скрываясь от всех и вся, заставляла её желудок сжиматься от острых, почти физических, вины и страха. Его судьба волновала теперь не как отвлечённое понятие, а как что-то личное, важное, что она была готова защищать. 

Кассиан выслушал пламенную речь, и каждое слово обожгло изнутри. Невыносимое чувство вины поднималось к горлу — он, наследник древнего рода, мужчина, в конце концов, вынужден прятаться за спинами этих людей, за спиной хрупкой женщины, которая и без того едва держалась на ногах. Нежнейшая, щемящая благодарность к ней смешивалась с липким, холодным страхом за судьбы всех обитателей этого старого благородного дома. И над всем этим — горькое, тошнотворное отвращение к самому себе, к своему положению преступника, из-за которого перед глазами снова и снова, как ожившие мертвецы, восставали картинки горящего поместья Сильванари и безжизненные глаза его матери. Словно наяву, он снова видел, как она, пустыня в черном платье, бросает первой в яму ком земли, который с глухим стуком разбивается о крышку гроба. 

Это было слишком. Слишком безумно, слишком опасно для них. Слишком унизительно для него. 

Он медленно поднял руку и мягко, но не позволяя возразить, обвил онемевшими пальцами её ладонь. Рука Изабель была горячей от гнева и решимости, а его прикосновение — прохладным и твёрдым. 

— Нет, Изабель, — его голос прозвучал тихо, но со стальной твёрдостью, что сквозила в нём в момент опасности, — Я не посмею. Прятаться за вашими спинами... за твоей спиной... я не могу. 

Он взглянул прямо, и в его взгляде считалась неизбывная боль, выстраданная за годы борьбы: 

— После того, что случилось с моими родными... я поклялся себе, что больше никогда не позволю другим платить за мою свободу. Никогда. И своё слово я не нарушу. 

Он отпустил её руку и отступил на шаг, снова возводя между ними невидимую стену. 

— Завтрашний день я посвящу тому, чтобы передать тебе все садовые дела. Расскажу о севообороте, о подкормках, о том, как ухаживать за асигнусами. Всё, что не успел, — он сделал паузу прежде чем озвучить приговор, холодный и окончательный, — А с наступлением ночи я уйду. 

Лицо Изабель постепенно теряло все краски. Она побито поджала губы, словно пытаясь сдержать крик, а в груди что-то тяжёлое и холодное сдавило рёбра, не оставляя места для воздуха. Вся её решимость, всё пламенное воодушевление мгновенно улетучились, словно их и не было. Она безвольно опустилась обратно на скамью, а плечи сгорбились под тяжестью этого внезапного краха. 

Пальцы сами потянулись наверх, закрывая лицо от беспощадной реальности. И тогда она ощутила на коже влагу — горячие, солёные слёзы текли по щекам, заливая ладони. Горло свело, и раздался надтреснутый, почти детский шёпот, полный отчаяния: 

— Как я буду одна?.. Я не справлюсь...

Кассиан молчал. Он стоял напротив, не в силах пошевелиться, и смотрел на согбенную фигуру, на трясущиеся плечи. В его глазах не было осуждения — лишь глубокая, бездонная жалость и тягостное понимание. Он всем существом ощущал боль, эту острую, режущую связь между ними. И прекрасно знал, что сам же её и создал. Своим присутствием, своей заботой, тем хрупким доверием, что проросло сквозь ложь. И теперь наступал час расплаты. 

Внезапно Изабель оторвала руки от лица. Её черты исказились страданием, щёки стали мокрыми от слёз, а в глазах стеклом блестело отчаяние. 

— Останься! — вырвался из неё гортанный, почти животный вопль, заглушаемый раскатами грома, — Пожалуйста, останься! Ты нужен мне! 

Кассиан замер, словно каменное изваяние, пережидая её душевный шторм. Он не отворачивался, не пытался утешить. Он просто стоял и принимал на себя всю силу её горя, зная, что каждое слово — отголосок той пустоты, которую он сам когда-то заполнил, и которую теперь снова уносил с собой. 

Наконец, Кассиан не выдержал. Медленно, давая ей возможность отстраниться, приблизился и осторожно, почти несмело, обнял её. Жест был нежным, вопрошающим — не требующим, а предлагающим утешение.