Мессия (*)

Мессия (*)

(*)

– Почему он? – этот вопрос зазвучал со всех сторон мироздания, коснулся Неба, спустился во мрак, отразился змеями шёпота по местным коридорам и снова взвился, чтобы истаять дымком, оставив общее недоумение.

Апокалипсис идёт. Конец мира. Последняя битва неба и подземного мира. И начать эту битву нужно было с мессии, который откроет себя в Царстве Людском, будет сгублен, конечно, этой же битвой, но это ничего – на всеобщее благо ведь! – и тогда, тогда…

– Душой занимался Володыка, телом – Светоносный. Но что в итоге? Что? – шептали демоны и ангелы, не подозревая, как близки и единодушны в своём согласии.

Не годится он на того, кто грядёт! Не годится он на того, кто разожжёт войну! Хлипкий какой-то. Совсем неубедительный.

– Получше никого не могли найти? – Азазель покорен Светоносному, но он его друг ещё до времён падения и не может удержаться от смешка.

– Сначала и правда искали лучшего, – Светоносный не отрицает, ему тоже весело. И в то же время грустно – он привык к этому миру, а великая война, которая должна была грянуть уже давно, да только почему-то всё откладывалась из-за их общего с Володыкой малодушия, должна была всё изменить. И кто знает, может не будет после ни Неба, ни Подземного Царства, ни людей – словом ничего, к чему он так привык?

– Нет, серьёзно, – Светоносный видит недоверие в глазах друга, смешанное с удивлением. Искали и что же – не нашли? – Были собрания, пересылки кандидатур, подробный список из положительных качеств.

– И кто решил, что слабохарактерное подчинение – это качество? – Азазель говорит это быстрее, чем успевает подумать. Спохватывается.

Разные небо и Подземное Царство?! Разные. Такие разные, что аж похожи. Люцифер убежал от подчинения, доказал своему создателю, что он не бессловесный раб, не орудие, а что-то большее, имеющее свой взгляд на мир. Но что же? теперь все, кто служат Тьме, также не больше, чем орудия. Уйдя от неволи, он явил её в Царстве своём.

– Да говори, говори, слова – это только слова, плести их не грех, – Светоносный улыбается, но Азазель молчит. Молчание – величайший дар ухода от ответственности. Любые слова можно извратить, пустить на поток своеволия, с молчанием сложнее.

Люцифер ждёт, позволяя Азазелю продолжить. Нет, он не злится, может быть, осознаёт всю иронию его слов, а может быть, затаил какой-то едкий ответ – Азазель не хочет этого узнавать.

– Твоё право, – соглашается Светоносный, – подчинение было простым выходом. Поверь, уговаривать человека поверить в себя, отдать свою жизнь… знаешь, тогда всё получилось только потому что жизнь была отвратительная. Такое моё мнение. Болезни, страдания, нищета, пустыня, и невозможность воспользоваться социальным лифтом. Если ты сын плотника, то прежде всего – ты сын плотника, а уже потом у тебя есть выбор. Ну и недолгая жизнь, конечно. Сейчас, когда правит комфорт, когда есть возможность быть тем, кем хочешь, есть что хочешь и носить что хочешь – жизнь не кажется безысходной. Люди придумали слишком много, чтобы всего этого лишиться. Мы думали когда-то, что письменность им в великий дар, потом, что театр, затем грешили на музыку. А потом телевидение, интернет… нет, уговорить современного человека стать мессией и сгинуть во имя блага совершенно невозможно. Он просто не будет поддаваться. Проще его сломать, засунуть ему в голову то, что хочется и то, что, заметь, необходимо, и делай с ним что хочешь.

Азазель не разделяет подобную веру. Он помнил и того, первого людского мессию, и учеников его…да, жизнь их была отвратительна и полна скитаний, и может быть не ценна была жизнь, а от того охотнее жертва, но Азазелю кажется, что Люцифер очень уж темнит. Ему просто хочется, чтобы так было. А праведники есть. Просто они не нужны ни свету, ни тьме, одинаково погрязшими в бюрократии и следующими неизведанному Высшему плану. По плану – конец света. А это значит, что всё остальное детали. И этим можно оправдать буквально всё, что только нужно будет оправдать.

– Мы решили не тратить сил, – продолжает Люцифер. Взгляд его устремлён вперёд, но он явно не видит перед собой, потому что уже заглядывает в будущее. Будущее страшит, потому что впервые оно непредопределено. И ещё – потому что высший план ничего не говорит о том, что будет после великой битвы.

Володыка говорил о вечном царстве света.

Люди, которые слышали и учились у последователей Володыки, всё перепутали и поняли по-своему и говорили то о прощении, то о покое, то о возвращении мёртвых.

Тьма говорила о том, что будет всё с самого начала и зажжётся новый мир. И будет спасение. И будет… власть.

А что думал Люцифер? Азазель сомневается, что Люциферу нужна власть. У него её много. Слишком много, чтобы хотеть ещё. Слишком много, чтобы отказаться хоть от капли.

– Он всё равно умрёт. Быстро и бесславно, – заканчивает Светоносный и отступает на шаг от хрустального покрывала мироздания. В него очень удобно смотреть. Как зеркало или экран – тебя не видят, а ты видишь. Правда, смотреть особенно не на что: человечек, названный мессией, хрупок, некрасив, болезненно бледен, покорен, и как-то особенно некрасиво ест…

Азазелю даже сложно описать это. На ум ему приходит только что-то о мелком мельтешении и какая-то неприятная ассоциация с крысой, которая торопится сожрать найденное, потому что иначе отнимут, нападут, а ей нужно бежать и никто не придёт на помощь.

– История всё равно будет написана так, как надо, – соглашается Азазель. Это его мысли и не его. он должен так думать, ведь так думает его друг, его Хозяин и даже Володыка – его создатель и враг. Но он не хочет так думать. Это как-то…мелко.

Они не позаботились чтобы всё было красиво и по-настоящему. Они хотят войны. Тысячелетия откладывали, садились за столы переговоров, искали компромиссы, гоняли туда-сюда гонцов с посланиями и предложениями, а тут – вынь да положь им мессию, чтобы свёл с ума Людское Царство да разжёг великий бой.

Последний или первый.