Месть . Новогодняя подача

ГЛАВА 2. Фляга

ГЛАВА 2. Фляга

Мужик ставит сумку в прихожей и оглядывается, будто проводит тактическую оценку местности. Даже в полумраке прихожей видно, что он большой, высокий, с огромными плечами, спортивного телосложения.

Я столько времени потратила на эти древние мифы, пока игрой занималась про Минотавра, что, находясь в бреду своей истерики, посмотрев на него, сразу представляю его греческим богом, спустившимся ко мне с Олимпа.

Его взгляд скользит по стенам, падает на меня.

Я стою в дверном проёме, держусь за косяк, потому что при виде спустившегося бога ноги не держат. У меня зарёванная морда, спутанные волосы и такой хмурый вид, что он сразу понимает, что попал не вовремя. Да ещё и сумка открытая валяется в прихожей, из которой я что-то вытащила, а что-то разбросала по полу.

Взгляд прямой, изучающий. На шее – небрежно повязанный клетчатый шарф известного бренда.

– Здравствуйте! – решает он поздороваться. Голос низкий, грудной, слегка хрипловатый, будто от усталости.

– Вы кто? – мой собственный голос звучит сипло от слёз. Мне страшно и не страшно одновременно. Страх смешивается с диким, неуместным любопытством. Кто этот гигант, вломившийся в мой вечер тотального кошмара?

– Светлана? – отвечает божество вопросом на вопрос, не сдвигаясь с места. Стоит, заполняя собой всю прихожую, и ждёт.

– Допустим, – бормочу я. И тут до моей перегруженной переживаниями и всем возможным негативом обманутой женщины головы доходит. – Ой! Это ж мамин Фёдор! – А вас?

– Я Фёдор, – говорит он, как констатирует факт. – Вам должна была ваша мама позвонить. Я же взял ключи внизу, у вахтёра.

Он делает шаг вперёд, а я невольно шаг назад. Он вносит с собой запах морозного воздуха и чего-то ещё – пряного, мужского.

– Вспомнила. Извините, – выдавливаю я. – Я должна была уехать, но поездка… разладилась. Так что…

Мне даже стыдно становится. У меня, наверное, тушь размазана по щекам в стиле трагического клоуна. Да ещё и сумка валяется в прихожей.

– Раздевайтесь и проходите в большую комнату. Туда, – показываю я ему кивком в сторону гостиной, стараясь звучать хоть немного хозяйственно.

Он кивает, одним плавным движением снимает куртку и вешает её на крючок. Движения у него экономичные, уверенные, без суеты. Под курткой – тонкий тёмно-серый кашемировый свитер, который обрисовывает рельеф груди и плеч. Мышцы играют мощно, но естественно. Поди ж ты! Он наклоняется, чтобы снять спортивные ботинки цвета хаки, и я невольно отмечаю, как тянется ткань его идеально сидящих штанов.

Достаю из ящика пару одноразовых тапочек, стыренных из какого-то отеля, и сую ему. Он берёт их, и его пальцы – длинные, с ровными ногтями – на секунду касаются моей ладони. От этого прикосновения по коже пробегает ток. Или я уже просто фантазирую на больную голову.

– Прилетел только что? – спрашиваю я, чтобы заполнить молчание, пока он переобувается.

– Три часа назад. Из Лиона, – отвечает он, выпрямляется во весь рост и закидывает шарф на вешалку. – Годовая стажировка закончилась. Отработал своё в Европе.

– И что, там круто? Я во Франции ещё не была.

Он проходит в гостиную, осматривается. Его взгляд останавливается на пустой бутылке из-под вина и смятых салфетках на журнальном столике.

– Круто? – он усмехается одним уголком рта. Эта усмешка меняет всё его лицо, делает его менее каменным. – По-разному. Десять часов на ногах, сложнейшие операции, ответственность, от которой шея становится каменной. А потом – бокал бургундского и вид на Рону. Так что да, круто.

Он подходит к своей сумке, открывает её и достаёт оттуда, к моему изумлению, не только вещи, но и квадратную коробку бордового цвета. Открывает её и вытаскивает бутылку с золотой пробкой, напоминающей флягу.

– А это – не бургундское, – говорит он, ставит бутылку на журнальный столик с таким видом, будто водружает трофей. – Это коньяк. «Remy Martin Louis XIII», если быть точным. Подарок от клиники. Для особых случаев.

Я смотрю то на него, то на бутылку. В моей голове происходит короткое замыкание. Только что мир состоял из предательства, слёз и беспросветности, а теперь в нём появился мужик-гора с коньяком за не знаю сколько евро.

– У вас тут, я смотрю, тоже особый случай, – его взгляд снова скользит по моему лицу, но уже без насмешки. Скорее, с профессиональной констатацией. – И явно не праздничный. Давайте исправлять.

– Исправлять? – я тупо повторяю.

– Да. Вы ели сегодня? – он уже движется к моему холодильнику и открывает его без тени сомнения, как у себя дома.

– Не… не очень. Завтракала… – отвечаю я честно зачем-то.

Холодильник, как на зло, полупустой. Яйца, сыр, пачка масла, огурцы, яблоки, две луковицы.

– Идеально, – бормочет он, и я не понимаю, сарказм это или нет. – Я купил по дороге кое-что. На всякий случай. – Он снова роется в сумке и достаёт вакуумные упаковки: стейки, какие-то овощи и маленькую баночку с трюфельной пастой. – Это вот французское.

Я стою, воткнутой в землю лопатой, и наблюдаю, как этот незнакомец захватывает мою кухню. Он снимает свитер, оставаясь в простой черной футболке, обтягивающей торс, и моё дыхание на секунду сбивается. Он не просто в хорошей форме. Он… божественный. Каждое движение, когда он достаёт сковороду, включает плиту, режет репчатый лук – всё это демонстрация силы, которая меня гипнотизирует.

– Чем занимаетесь, Фёдор? – спрашиваю я, опираясь о дверной косяк и наблюдая, как он одним точным ударом плоской стороны ножа дробит зубчик чеснока.

– Пластический хирург, – отвечает он, не отрываясь от стейков, которые с шипением ложатся на раскалённую сковороду. – Специализация – реконструктивная хирургия лица. Возвращаю людям не красоту, а достоинство. После аварий, ожогов, онкологии.

От этих слов становится тихо. Мой разбитый вечер меркнет перед тем, с чем он работает каждый день.

– А второго января? – вспоминаю я. – Мама что-то упоминала.