Месть . Новогодняя подача

ГЛАВА 3. Допрос

ГЛАВА 3. Допрос

До Нового года ещё несколько часов. Надо бы успеть привести себя в порядок и вообще предстать перед этим великаном в подобающем виде.

Сидим на кухне. За окном беспорядочно мелькают вспышки салютов. Мне кажется, что они вспыхивают не из-за Нового года, а из-за меня или для меня. Я толком даже не могу описать состояние, в котором нахожусь. Чудесное какое-то.

— Архитектор… — протягивает Фёдор. Он чистит мандарин, а я, завороженная, смотрю на его длинные пальцы. — Это про пространство, которое держится на расчёте. На невидимом каркасе. Интересно.

— Я устала от каркасов, — признаюсь я. — Хочется не рассчитывать, а чувствовать форму изнутри. Высекать её. Быть скульптором. Глину в руки взять и просто лепить.

Фёдор смотрит на меня так, будто видит тот образ, что стоит у меня перед глазами.

— Понимаю, — говорит он просто. — В хирургии тоже. Иногда нужно не по учебнику соединить, а буквально вылепить недостающий кусок кости, создать то, чего нет. Это уже не архитектура, а скульптура из живой плоти.

Если честно, то живая плоть — это точно не моё. Я боюсь крови. Когда я вижу даже незначительную ранку, я представляю себе, как нарушается целостность, и что мы, по сути, не ходящие души, а вот эти вот сосуды, мясо, кишки, кости, и у меня сразу наступает отторжение. Я не смогла бы быть врачом. Хирургом, во всяком случае. И вообще, это мужская профессия.

Фёдор рассказывает случаи из своей практики во время стажировки. Не для того, чтобы поразить, а как будто проверяет меня на прочность, доверяя слуху сложную материю. Я держусь, как могу. Рассказывает историю про подростка-рокера, разбившегося на мопеде, чьё раздробленное лицо он собирал по кусочкам, как безумный трехмерный пазл, восемь часов подряд. Или про полицейского, раненного в перестрелке, где пуля прошла навылет, но разнесла ему одну щёку и челюсть.

Слушаю, затаив дыхание, не перебиваю и не лезу. Обычно я та ещё спорщица. В его ровном голосе есть невероятная, притягательная глубина. Он не играет в спасителя. Он говорит о работе, о грани, где мастерство превращается в искусство, а ответственность — в тяжесть, которую надо нести.

— Бывает страшно? — спрашиваю я тихо.

— Страшно — это когда не знаешь, что делать. А когда знаешь — это просто сложная работа. И да, иногда потом трясутся руки. В машине, однажды, час сидел, прежде чем завести.

Когда он шутит, его улыбка, редкая и чуть кривая, заставляет моё сердце биться чаще. Мне так с ним легко и радостно, что я щиплю себя за бок, проверяя, не сплю ли я всё ещё после того, как утром узнала, что меня бросили, как кошку, на улицу.

Только что рухнувший мир кажется наполненным новыми перспективами. И я, совсем расслабившись и потеряв бдительность, делаю роковой ход. Мне хочется узнать его прошлое. Бабское любопытство вынырнуло из пучины и показало физиономию.

– Фёдор, а почему ты развёлся? – спрашивая, подпираю подбородок ладонью. – Если не секрет, конечно. Просто ты такой человек... Мне кажется, с тобой должно быть очень надежно.

Он ставит чашку на блюдце. Мгновенная перемена в его осанке едва уловима, но я её чувствую. Как будто опустился невидимый щит.

– Длинная история. И не очень интересная.

– Для меня – интересная, – настаиваю я, улыбаясь, закапывая себя ещё глубже. Мне с чего-то кажется, что я проявляю близость, а готов он к ней или нет, не имею никакого понятия.

– Алиса, моя бывшая жена, – филолог-испанист, – сказал он сухо, делая вид, что проверяет сообщения на телефоне. – Мечтала о Барселоне. У неё ещё и корни испанские по отцовской линии. Я мечтал о своей клинике в Москве. Никто не хотел уступать. Она уехала. Я остался. Всё.

– И всё? – мне этого явно недостаточно, я хочу докопаться. - Просто разошлись по разным городам? А чувства? Ты же наверняка мог бы работать в Европе, ты там учился. Значит, дело было не только в географии.

Фёдор откладывает телефон. Его взгляд, ещё минуту назад тёплый, становится холодным.

– Света, к чему этот допрос? Жаждешь подтвердить свою теорию, что все мужчины в итоге предают и уходят?

Его слова попадают в открытую рану. Я замолкаю. Очнуться от фантазий точно не помешает.

– Я ничего такого не говорила! Я просто спросила о твоей жизни. Разве это запрещено? Или у тебя там такой скелет в шкафу, что и вспоминать страшно? – меня продолжает нести. Мне мало. Я не чувствую вотер-линии.

– У каждого есть что-то, что он не готов выставлять на всеобщее обозрение после нескольких часов знакомства, – его голос становится низким и каким-то опасным. – Особенно, когда в этом «обозрении» явно просматривается желание найти подтверждение своим свежим травмам.

Я вскакиваю, лицо пылает. Я не думаю о том, что у него они тоже есть, и что этот парень мне ничего не должен, я думаю только о себе.

– О, вот как! Ворваться в чужой дом, накормить, напоить, создать атмосферу «оазиса» — это пожалуйста! А спросить тебя что-то личное — сразу «допрос» и «травмы»! Удобная позиция! Показаться рыцарем, а потом отгородиться стеной!

– Я не рыцарь, – отрезает он, тоже поднимаясь. Его фигура внезапно кажется не защищающей, а подавляющей. – Я человек, который увидел проблему и попытался её решить. Как привык. Ты рыдала на диване. Я остановил истерику. Это не даёт тебе права копаться в моей личной жизни с упорством следователя.

– «Решить проблему»? – голос срывается на высокую ноту. – Так вот кто я для тебя теперь? «Особый случай»? Как твой пациент с разбитым лицом? Починил, накормил, успокоил – и свободен? Спасибо, доктор!

– Ты всё искажаешь! – в его голосе впервые прорывается раздражение. – Я говорю о границах. О том, что нельзя за несколько часов требовать от человека исповеди! Вы, женщины, вечно смешиваете всё в кучу: помощь, симпатию, немедленную исповедь и вечную преданность!

– «Вы, женщины»… – шиплю я. – Ага, вот он, корень! Мы все для вас истеричные дети, которые не понимают ваших сложных мужских миров! Мы должны быть благодарны за кусок стейка и не задавать лишних вопросов! Твоя Алиса, наверное, просто устала от этой хирургической холодности! От того, что ты всё раскладываешь по полочкам, даже чувства!