Месть от кутюр и щепотка праха

Глава 1. Смерть как высшая форма перформанса и прочие неуместные шутки

Всю мою жизнь меня преследовало стойкое ощущение, что я родилась не в то время. Ну, или не в том месте. А, возможно, и то, и другое сразу. Пока одноклассницы заучивали движения под заунывное «Тает лёд» и клеили на стену постеры с зализанными бой-бэндами, я пересматривала в сотый раз «Интервью с вампиром» и пыталась скроить из маминой старой кофты нечто, отдалённо напоминающее корсет. У меня это плохо получалось. Позже, когда я выучилась на модельера, получаться стало лучше, но ощущение чужеродности не прошло. Оно лишь сменило прописку, переехав из спального района в мою собственную мастерскую, заваленную рулонами бархата, парчи и кружев, и увешанную эскизами платьев с турнюрами, кринолинами и рукавами-буфами.

Меня зовут Ирина. Ирина Сомова. В мире высокой моды мой псевдоним звучал как Ирина Ноктюрн, что все переводчики настойчиво пытались перевести как «Ноктюрн Ирина», что бесило меня до чёртиков. Мой стиль — это мрачная сказка, готический гламур, викторианская декадентщина с налётом стёба. Клиентов у меня было немного, но они были… особенными. Такими же ненормальными, как и я. Те, кто был готов выложить полгода зарплаты за платье цвета запёкшейся крови, отделанное кружевом «паутинка» и черепами из воронёного серебра.

Именно к таким клиентам я и мчалась в тот роковой день, сцепив зубы от боли и ярости. Язык заплетался, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Только не сейчас. Только бы успеть». В зубах зажата была булавка, в одной руке — портфель с коллекцией, в другой — я пыталась удержать на плече тяжёлую кожаную сумку с инструментами и тканями, а ещё — умудриться не наступить на подол своего собственного творения. Да, на мне было моё новое платье. Чёрный бархат, корсет, шнуровка сзади, до бледности белое лицо (спасибо, тональник «фарфор» и минус пять часов сна) и идеально подведённые смоки айс. Я должна была произвести впечатление. Я и производила. Прохожие оборачивались, кто с усмешкой, кто с недоумением. Мне было плевать.

Всё дело было в зубе. Вернее, в дикой, адской, сверлящей мозг боли, которая началась посреди ночи и к утру достигла космических масштабов. Флюс раздул щёку, превратив мой готический глам в пародию на хомяка-наркомана. Приём у стоматолога был только через три часа, а встреча с клиентами — через сорок минут. Я решила, что успею. Я всегда старалась всё успеть. Это моя врождённая черта — самоуверенность, граничащая с идиотизмом.

Я летела по тротуару, каблуки отчаянно цокали по брусчатке, портфель с коллекцией — моё детище, моё всё — я прижимала к груди, как мать, спасающую младенца из горящего дома. В голове прокручивала речь: «…и здесь, видите, мы использовали технику ручной вышивки серебряной нитью, что символизирует лунную дорожку на воде Леты…» Да, я всегда могла нести изящную ахинею о своих творениях. Клиенты это обожали.

Я не заметила, как выскочила на проезжую часть. Резкий визг тормозов пробился сквозь пульсирующую боль в челюсти. Я повернула голову. Фары грузовичка, такого же нелепого и несовременного, как и я, показались мне двумя ослепительными лунами. Он ехал медленно, очень медленно. У меня было время отпрыгнуть. Целый век. Но мой каблук — тот самый, изящный, стильный, в винтажном стиле — застрял в стыке между плитками тротуара. Я дёрнулась. Каблук с треском отломился.

Помню ощущение полёта. Не героического, а скорее нелепого, как у курицы с отрубленной головой. Портфель вырвался из рук, и бесценные эскизы, словно испуганные птицы, разлетелись по ветру. Я ударилась затылком об асфальт. Глухой, костный хруст. Боль в зубе мгновенно исчезла. На смену ей пришла вселенская тишина.

Последнее, что я увидела перед тем, как мир поглотила тьма, — это моё собственное творение, разлетающееся по грязному асфальту. Бархат, который я так тщательно подбирала, теперь впитывал в себя лужицу сомнительного происхождения. Кружево порвалось. Ирония судьбы, чёрт возьми. Умереть, споткнувшись о собственный вычурный стиль. Это был бы достойный финал для моего некролога. «Ирина Ноктюрн, адепт мрачной эстетики, пала жертвой собственного неуёмного стремления к драме».

А потом… потом не было ничего. Ни тоннеля с светом, ни родственников, встречающих с распростёртыми объятиями. Ничего. Просто чёрный, беззвёздный, бездонный сон без сновидений.

Первым вернулось обоняние. Тяжёлый, сладковато-приторный запах тления, смешанный с ароматом дорогих духов, ладана и… свежевскопанной земли. Пахло, словно на похоронах у очень богатого человека, который немного залежался в гробу.

Потом вернулось осязание. Я поняла, что на мне надето что-то невероятно стесняющее движения. Корсет. Но не мой, удобный, современный, с косточками из пластика. Это был монстр из стали и китового уса, сдавливавший рёбра так, что дышать было практически невозможно. Ткань — шёлк или сатин — скользила под пальцами. А вокруг меня было тесно, душно и очень темно.

Я попыталась пошевелиться. Моя рука, затёкшая и одеревеневшая, ударилась о преграду прямо над лицом. Доска. Грубая, неотёсанная. Паника, холодная и тошнотворная, заструилась по венам. Я провела ладонью по поверхности над собой. Доска. С боков — тоже доски. Подо мной — что-то мягкое, шёлковое.

Я была в ящике. В очень узком, очень тесном ящике.

Мой мозг, ещё не до конца проснувшийся, пытался найти логичное объяснение. Меня похитили? Забрали в секту? Заживо похоронили за долги перед поставщиком бархата? Последнее казалось наиболее вероятным.

Я упёрлась ладонями в крышку над собой и надавила изо всех сил. Ничего. Тяжёлая, массивная. Я закричала, но звук получился сиплым, слабым, похожим на скрип несмазанной двери. Горло болело и скрипело, словно я не пила несколько дней.