Месть под острым соусом

Глава 2

Маша

Жизнь в женской колонии похожа на день сурка. В шесть утра подъем. На зарядку, утренний туалет, сборы и завтрак даётся час. Приходится постоянно торопиться, и привыкнуть к этому темпу очень тяжело. В семь нужно уже стоять у промзоны. А потом шить, шить, шить… Полчаса перерыв на обед, и снова за швейную машинку.

Начальство в колонии постоянно берёт "левые" заказы, из-за чего наше рабочее время увеличивается, а отдых сокращается. Иногда отпускают ночью поспать всего на несколько часов, а потом снова возвращают в цех.

Когда дополнительных заказов нет, во второй половине дня заключённых отправляют на уборку участка и хозяйственные работы. Лишь в конце дня дают немного личного времени. Некоторые женщины, привыкшие к физическому труду, приноравливаются, а мне никак не удаётся. Каждый день – как на грани.

За невыполнение плана – наказание. Если не от начальства, то от своих. Вообще, отношение к заключённым ужасное. Оскорбления и побои тут считаются нормальным явлением. Каждую минуту приходится быть настороже, рискуя нарваться на гнев надзирательницы или оказаться крайней в разборках сокамерниц.

Если не выполняет план одна заключённая, то наказывают всю бригаду. Например, нас выводят на улицу стоять – и неважно, какая погода и как мы одеты. Могут заставить стоять полураздетыми на лютом морозе в тоненьких тапочках. За это старшие потом вовсю срывают свой гнев на виновнице или виновницах. Чаще всего достаётся новеньким или больным.

В самом начале и я несколько раз попадала под раздачу, даже мама Люба не могла меня защитить. А однажды разборки показательно "застукало" начальство – и меня отправили в карцер. Из-за этого теперь у меня нет даже шанса на условно-досрочное освобождение, о котором я так мечтала с первого дня пребывания здесь.

За работу нам платят сущие копейки. Получив зарплату, женщины ходят в местный магазин и покупают какие-то радости. Я не могу себе этого позволить, поскольку часть суммы ежемесячно перечисляю на счёт пострадавшего. Материальная компенсация, которую меня обязал выплатить суд, настолько велика, что вряд ли при жизни мне удастся погасить долг.

Я много думаю об этом мужчине, постоянно мысленно прошу у него прощения. Просила маму узнать, как его состояние, но ей не удалось – информация о состоянии здоровья граждан у нас охраняется, как государственная тайна. Жив ли он? Какие у него перспективы? Помогло ли лечение, на которое я дисциплинированно перечисляю деньги? Страшно существовать с мыслью о том, что сломала чью-то жизнь.

На улице стоит невыносимая жара, в цеху кондиционеры не предусмотрены. Женщины постарше нередко падают в обморок. Их поливают водой, приводят в себя и заставляют продолжать работу. Часть отшитой продукции мы сдаём на склад. Это то, что мы шьём официально. За другой частью обычно приходит кто-то из начальства, и за качеством изделий придирчиво следят. Это – левые заказы. Чаще всего мы шьём униформу и спецодежду. Но бывают и повседневные вещи и даже платья.

Как-то я не удержалась и померила одно из них. До зуда хотелось вспомнить, что я – женщина, а не бесполый робот. Когда надзирательница это увидела, то обругала меня последними словами и толкнула так, что я отлетела метра на полтора и больно ударилась о стол. Привыкнуть к такому обращению невозможно, сколько бы ни старалась.

Как-то мы выполняли огромный левый заказ. До кроватей удавалось доползти лишь часа в два ночи, а в шесть – снова подъём и с семи – опять за машинки. Невыносимая жара сбивала с ног.

Тамара, пятидесятилетняя женщина из моей бригады, в те дни часто жаловалась на плохое самочувствие. Все очень любили и уважали её, а потому старались помогать с нормой и прикрывать от надзирательниц. Несколько раз она обращалась к медсестре, но та обвинила её в симуляции и даже угрожала наказанием. А потом у Тамары во время работы случился инсульт. Её отнесли в санчасть, где сотрудники просто положили на кушетку и ушли. Никто не торопился вызывать "скорую" и везти её в больницу. Когда же наконец её доставили в реанимацию, она почти сразу умерла.

Известие о смерти женщины всколыхнуло заключённых и спровоцировало бунт. Было так страшно! Для укрощения восставших прислали войска, и они открыли по нам огонь. Активисты начали отступать, в узком коридоре возникла давка. Статистики убитых, раненых и арестованных никто не знает, но когда всё улеглось, в колонии установился настоящий террор.

Со вчерашнего дня надзирательницы неожиданно притихли. Нас, на удивление, отпустили из цеха после обеда и заставили драить территорию. Пополз слух, что ожидается приезд комиссии. По рассказам старожилов, обычно проверяющие осматривают организованные к их появлению "потёмкинские деревни" и уезжают. Ничего другого мы не ждём и на сей раз.

Заключённые – не люди, мы совершенно бесправны и нужны начальству лишь как бесплатная рабочая сила. Никому нет дела до реальных условий, в которых нас содержат. Когда попадаешь в колонию, теряешь всё – и свободу, и гражданские права. Остаются и приумножаются только обязанности.

Неожиданно в разгар работы надзирательница зачитывает фамилии трёх молодых женщин, которых срочно вызывают к начальству. Переглядываемся, пытаясь понять, в чём мы провинились…

Ищу глазами маму Любу в поисках хотя бы моральной поддержки. За два года, проведённые здесь, я так и не научилась быть сильной и отважной. Люба – моя поддержка, защита, жилетка и вообще как вторая мама. Она всегда стоит за меня горой. Но скоро у неё заканчивается срок – и мне придётся самой отстаивать себя и свои интересы. Думаю об этом времени с ужасом.