Месть сама тебя найдёт, предатель

ГЛАВА 8. Трещина

Потапов смотрит на часы.
— Могу я пригласить вас на ужин? Прямо здесь в отеле. У них очень неплохой ресторан. Не знаю, какую кухню вы предпочитаете.
— Приглашайте, я не ела с утра. Думаю, что в любом нормальном ресторане найдётся зелёный салат и кусочек рыбы.

Я рада его приглашению. Мне не хочется от него уходить, да и не всё ещё ясно. Когда я вот так увижу его вживую в следующий раз?

— Что нам делать? — спрашиваю я, когда мы уже сделали заказ и сидим за столиком. Мой голос звучит тише, чем хотелось бы, я невероятно устала.
— Сначала — выкупить «Свит Догги» у Прянникова. Я дам вам денег. Не как долг. Как аванс за ваш архив. Потом… — его глаза становятся холодными, как сталь, — потом мы с вами составим план. Я знаю людей, которые найдут всё: и про его схемы с наличными, и про его новую пассию. Мы ударим по всему: по репутации, по бизнесу, по его самолюбию. Мы сделаем так, что он сам предложит вам развод на ваших условиях, лишь бы отстали. А если не предложит… — он усмехается, и в этой усмешке нет ничего доброго, — мы разорим его. До нитки. И передадим его новым «друзьям» из прокуратуры на съедение. У меня нет сомнений в результате. Есть только один вопрос.
— Какой? — шепчу я, не веря своим ушам.
— Доверитесь ли вы мне до конца? Без оглядки. Без тайных мыслей. Это будет дорого стоить. Мне — нервов. Вам… возможно, остатков иллюзий.
— У меня не осталось иллюзий, Тимофей Николаевич. Только пустота, которую нужно заполнить. Действием.
— Отлично, — его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах. — Тогда начинаем. А сейчас… у нас есть возможность узнать друг друга получше. Почти всё начинается с разговора.

У меня достаточно жизненного опыта, чтобы понять, что всё может рассыпаться, как карточный домик. Намерения — это ещё не всё. Их надо закрепить. А такие люди, как Потапов, очень непросты и подозрительны. То, что он так многого мне наобещал, может не осуществиться, потому что бывают непредвиденные обстоятельства, новые бизнес-интересы, многое может случиться. Я же его совсем не знаю, я отдаюсь интуиции, что немало в моём случае, но человеческий фактор — вещь не поддающаяся ничему.

Я видела на своём веку достаточно сильных и властных мужчин, в словах которых нельзя было сомневаться, но они могли изменить всё в последний момент, не моргнув глазом. Я не наивная девочка. Но как хочется верить!

— Вы сказали, что ненавидите таких, как он. Это… из-за того, что он сделал со мной и с коллекцией? Или есть что-то ещё? Что-то, что касается лично вас? — пытаюсь я немного расширить информацию о своём непростом собеседнике и понять побольше о том, что он говорит.

— Дубровин не просто подлец в быту. Он — вор и шакал в бизнесе. И мой личный кредитор, хотя он об этом и не подозревает.

Когда он это произносит, мне кажется, что передо мной не холёный коллекционер-миллиардер, а человек, выросший в жестоких девяностых и помнящий каждый счёт. Откуда такое прилетает в голову? Чувствуется, что у него многое за плечами.

— В 2008 году мой отец Николай Потапов из-за очень сложной экономической ситуации в стране оказался на грани. Он был сталепрокатчиком старой закалки, строил заводы, а не финансовые пирамиды. Ему был нужен краткосрочный заём, чтобы удержать предприятие и не выкинуть людей на улицу. Он обратился к тогда ещё очень молодому, но уже наглому финансисту Дубровину. Тот дал деньги. А через три месяца, пользуясь паникой и без того катастрофической ситуацией, нагнал такие проценты и пени, что вынудил отца подписать допсоглашение о залоге контрольного пакета «Транс-Стали». Отец верил в честное слово, в рукопожатие. А Дубровин верил только в цифры на бумаге. Он вышибал долг с таким цинизмом, что мой отец, не выдержав унижений и давления, слёг с инфарктом.
В больнице, уже после первого приступа, к нему приехал Прохор Васильевич. Привёз бумаги на отступное — смехотворные деньги за долю. Отец подписал, чтобы просто отвязались. Через месяц его не стало.

Тимофей говорит ровно, без дрожи в голосе, но каждый звук отточен.

— Я собрал то, что осталось, с нуля. Потратил двадцать лет, чтобы не просто вернуть, а превзойти масштаб отцовского дела. Я выкупил обратно те акции, но через подставных лиц, с огромной переплатой. Дубровин так и не узнал, кто стоял за сделкой. Он давно забыл тот эпизод — для него это была одна из десятков успешных операций по «сбору активов». Для меня — убийство. Не физическое. Хуже.
Он делает глоток воды, словно смывая тяжёлые воспоминания.
— Я наблюдал за ним все эти годы. Знал про его привычку скупать чужие мечты и продавать их, как мусор. Знал про его пошлый гламур, про золотую ложку для икры.
— Откуда вы это знаете? — вырывается у меня. — Это я её купила — каюсь. Никто не застрахован от ошибок.
Тимофей ухмыляется.
— И когда Мухин намекнул, что коллекцию продаёт Дубровин, я купил её не только потому, что она меня заинтересовала объективно, как коллекционера. Я купил её, чтобы забрать у него то, что он, как я был уверен, считал своей несметной добычей. Чтобы держать в своих руках то, что он отнял у другого. У вас. Это была моя маленькая личная месть.

Ах, вот оно, в чём дело.
— Вам Виктор Мухин предложил коллекцию? — начинаю я закипать.
— Да. Он мне сказал, что это коллекция его жены. Точнее, что его жена, то есть вы, собирали её скрупулёзно почти десять лет по разным аукционам и частным коллекциям за границей. Я давно знаком с Мухиным.

Какой же враль! И я ему ещё помогала тогда с деньгами, без которых бы он продал по дешёвке половину своего подвала или вообще его лишился.

— Это Мухин мне позвонил сейчас, попросив о нашей встрече.

Посыпалось. Шелуха начинает облетать.

— Тимофей, если коллекцию вам предложил Мухин, то значит, он на связи с Прохором, и тот в курсе, что мы с вами встречаемся. Мухин — предатель. Даю один процент, что он не сообщил о нашей встрече Прохору, но я почти в это не верю. Вы понимаете, о чём я? У меня начнутся сложности, как только я вернусь домой.
— Какого плана?
— Прохор может на всё пойти. Обвинит меня в невменяемости и упечёт в психушку. Я этого боюсь больше всего. Мне оттуда не выбраться. Если мне начнут что-нибудь колоть, то я не буду сама себе принадлежать. Мне нельзя домой.
Тимофей поглаживает в задумчивости подбородок.
— Он сейчас в Крыму на юбилее одной компании, где наверняка одна из гостей Зимина. Многие уже знают об их связи, — продолжаю нервно я. — Сейчас ему надо эту связь оправдать. Как? Моей невменяемостью. В субботу он прилетит обратно, — то ли рассуждаю вслух, то ли говорю это зачем-то Тимофею. — Самое смешное, что я дала свой новый тайный телефон Мухину. Сейчас Прохор полностью меня контролирует, где я и что делаю. Имейте это в виду.