Месть в тени развода

Глава 1. Холодный приговор

— Жанна, я хочу развод! — говорит Родион ледяным тоном, отпивая виски из стакана.

Четыре слова. Всего четыре гребаных слова, а мозг будто перегорел. Мысли застряли, и в голове стоит густой туман от бессильного недоумения. Я стою на пороге кухни с сумкой на плече, всё ещё в туфлях, которые натёрли мне пятки до боли за этот бесконечный рабочий день, и смотрю на Родиона. Он сидит за столом, перед ним бокал виски — янтарная жидкость покачивается, когда он поворачивает стакан в руках. Его лицо непроницаемо, как у сфинкса, и от этого становится ещё страшнее.

— Что? — мой голос скрипит тихим недоумением, словно ржавая дверь. — Что ты сказал?

Родион поднимает на меня взгляд. Его карие глаза, в которые я влюблялась десять лет назад, сейчас холодные, как ледяная вода в проруби.

— Ты слышала, Жанна. Я хочу развод.

Сумка падает с моего плеча на пол с глухим стуком. Внутри что-то звякает — наверное, косметичка. Я не обращаю внимания. Руки немеют, колени подкашиваются, и я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

— Это... это шутка такая? — выдавливаю я из себя, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Родион, какого чёрта?

Он качает головой, медленно, почти лениво, и делает глоток виски. Я вижу, как его кадык дёргается, когда он глотает. Это движение такое обыденное, такое знакомое, что на секунду мне кажется, будто всё это просто кошмарный сон. Сейчас я проснусь, и всё будет как прежде.

— Никаких шуток, — говорит он ровным, бесцветным голосом. — Я хочу развод. И чем быстрее мы это оформим, тем лучше.

— Но... — я делаю шаг в кухню, туфли скрипят на кафельном полу. — Но почему? Господи, Родион, почему?!

Он пожимает плечами. Просто пожимает плечами, как будто я спросила его, хочет ли он на ужин курицу или котлеты. Мозг начинает судорожно цепляться за что-то знакомое, безопасное. Крица. Котлеты. Дети спят наверху. Завтра Ярославу в школу, Дарьяне нужно погладить форму для садика. Господи, я цепляюсь мозгами за форму и котлеты, лишь бы не впускать в душу его слова.

— Всё прошло Жанна, — произносит Родион, вертя бокал в руках. — Я больше не чувствую того же, что и раньше. Пора заканчивать этот... театр.

— Театр? — мой смех звучит как ломающееся стекло. — Театр?! Десять лет брака, двое детей, дом, ночи без сна, слёзы, крики — и это всё был театр?! — Я резко подхожу ближе и задеваю стул так, что он падает на пол с оглушительным треском. — Чёрт возьми, Родион, ты совсем спятил. Ты что, мать твою, гениальный драматург? Все эти годы я думала, что мы строим жизнь, а ты просто репетировал финальный акт?! — Мои пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — А я-то наивная дура верила, что ты любишь меня. Что мы — семья. Что у нас есть будущее. А оказывается, я просто статист в твоём личном спектакле!

Он медленно встаёт из-за стола, движения его спокойные, отточенные. Высокий, широкоплечий, в домашних джинсах и тёмной футболке, которую я купила ему на день рождения. Он выглядит так, будто собирается объявить мне о покупке новой машины, а не о том, что наша жизнь только что разлетелась вдребезги.

— Не кричи, — говорит он тихо. — Дети спят.

— Да пошёл ты! — вырывается из меня шипение, и голос ломается на последнем слове. — Ты говоришь мне про развод посреди ночи, как какой-то подонок из мыльной оперы, а потом делаешь вид, что тебе не всё равно?! Ты десять лет играл в идеального семьянина, а теперь вдруг вспомнил, что у тебя есть совесть — но только когда речь заходит о детях?! Как удобно — разрушать мою жизнь, а потом прикрываться детьми и указывать мне, как себя вести?!

Родион ставит бокал на стол, и я вижу, как напрягаются мышцы на его скулах. Он злится? Да мне плевать! Пусть злится! Я тоже могу злиться!

— Я не посреди ночи, — поправляет он с невыносимым спокойствием. — Сейчас одиннадцать вечера. И я выбрал это время специально, чтобы дети не услышали.

— Как благородно с твоей стороны, — я ощущаю, как внутри меня закипает ярость, жгучая и яростная, вытесняющая шок. — Значит, ты планировал это? Сидел и выжидал момент?

Он молчит, и это молчание — его ответ. Меня начинает трясти. Руки дрожат, сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди и шлёпнется на этот чёртов кафельный пол.

— Родион, — я делаю ещё один шаг к нему, голос срывается на хрип. — Скажи мне правду. В чём дело? Что случилось? У тебя... у тебя кто-то есть?

Он смотрит на меня долгим взглядом, и в этом взгляде столько холода, что я чувствую, как мурашки бегут по моей коже.

— А если и есть? — спрашивает он ровно. — Что изменится?

Мир качается — так сильно, что вот-вот разлетится на куски, и я вместе с ним. Я хватаюсь за кромку стола, чтобы не рухнуть на пол.

— Ты... ты серьёзно? — из меня вырывается шёпот. Я шепчу, потому что если начну кричать, то не остановлюсь. — У тебя кто-то есть?

Родион проходит мимо меня к раковине, наливает себе воды из-под крана. Пьёт медленно, смотрит в окно. За окном темнота, в стекле отражается наша кухня — уютная, светлая, с лампой над столешницей, с детскими рисунками на холодильнике, с магнитиками из поездок, которые мы совершали всей семьёй. Всё это сейчас кажется декорацией к любительскому спектаклю, который закончился, а я даже не заметила когда.

— Это не важно, — говорит он, поставив стакан в раковину. — Важно то, что между нами всё кончено.

— Не важно?! — я срываюсь на крик, и мне плевать, что дети спят. Пусть просыпаются! Пусть видят, какой бесчувственный ублюдок их отец! — Ты мне изменяешь, разрушаешь нашу семью, а теперь стоишь тут и философствуешь, что это "не важно"?!

Родион оборачивается, и на его лице впервые за весь этот кошмар появляется эмоция — лёгкая усмешка, циничная и жёстокая.

— Я не говорил, что изменяю. Я спросил, что изменится, если это так.

— Ты... мать твою... — я не нахожу слов. Просто не нахожу. Мозг отказывается работать, язык не слушается. — Ты издеваешься надо мной?

— Нет, — он качает головой. — Я честен с тобой впервые за долгое время, Жанна. И знаешь что? Это даже приятно.