Месть в тени развода

Глава 3. Дети — свидетели катастрофы

Завтрак готов. Яичница на сковороде, овсянка для Дарьяны в тарелке, тосты готовы, сыр разложен. Всё как обычно. Только внутри меня бушует ураган, а снаружи — маска спокойствия. Как же больно натягивать эту маску. Каждое движение даётся с трудом, будто я таскаю на плечах мешок с камнями.

Я стою у плиты, сжимая край столешницы так, что костяшки белеют. Дети ещё не спустились. Может, ещё минут пять. Может, десять. Господи, как же я не хочу этого разговора.

Что я им скажу? Как посмотрю в глаза Ярославу, когда он спросит — а он спросит, я знаю — почему папа спал в другой комнате? Он слышал крики. Конечно, слышал. Мы орали так, что весь дом трясся.

Голова — как сгоревший трансформатор: мысли искрят, обрываются, а вместо ясности — густой, едкий дым от невыносимого вопроса: что, чёрт возьми, произошло? Вчера вечером я ещё была замужней женщиной, матерью двоих детей, успешным архитектором с идеальной — как мне казалось — семьёй. А сегодня? Сегодня я просто осколок. Разбитый, острый, ранящий всех вокруг.

Родион спал в гостевой. Или не спал — какая разница? Он уходит. К другой. Эти слова крутятся в голове, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом вгрызаются всё глубже. «Я хочу другую женщину». Вот так просто. Холодно. Без эмоций. Будто заказывал не жизнь с кем-то другим, а чашку кофе.

Кофе. Я налила себе кофе, но он остыл, пока я стояла тут, вцепившись в столешницу и пытаясь не развалиться окончательно. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Я сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь унять это проклятое дрожание, но не получается.

Что я им скажу? «Папа нашёл себе новую тётю, дети, но он всё равно вас любит»? Блин, это же абсурд. Это же кошмар.

Ярослав умный. Слишком умный для своих девяти лет. Он почувствует ложь за километр. А Дарьяна... Господи, ей всего пять. Она не поймёт. Она будет плакать и спрашивать, почему папа не приходит. Почему он больше не целует её перед сном. Почему, почему, почему.

Я цепляюсь мозгами за завтрак, за эти проклятые яйца и овсянку, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдёт. Лишь бы не впускать в душу реальность, которая разрывает меня на части.

Но она уже здесь. Она сидит на моей кухне, как незваный гость. Она смотрит на меня из каждого угла, из каждой тени. Развод. Разрушенная семья. Дети, которые будут метаться между двумя домами. Я, которая буду объяснять им, что мама и папа больше не любят друг друга, но их — их мы любим. Всегда будем любить.

Какая ложь. Какая чудовищная ложь.

Я люблю его. До сих пор. Несмотря на всё это. Несмотря на то, что он сказал вчера. Несмотря на то, что он выбрал другую. Я люблю этого гада, и это самое страшное. Потому что любовь не умирает за одну ночь. Она ещё будет биться в моей груди, как подстреленная птица, ещё долго. Ещё очень, очень долго.

Шаги на лестнице. Лёгкие, детские. Они идут. Сейчас спустятся, и мне придётся улыбаться, говорить «доброе утро», наливать молоко, резать хлеб. Делать вид, что всё в порядке. Что мир не рухнул вчера вечером на нашей кухне.

Я выпрямляюсь, разглаживаю халат, пытаюсь изобразить на лице что-то похожее на спокойствие. Не получается. Совсем не получается. Но я всё равно пытаюсь. Ради них. Ради Ярослава и Дарьяны. Потому что они не виноваты. Совсем не виноваты в том, что их родители — два законченных идиота, которые умудрились всё разрушить.

Мои щёки горят, глаза щиплет от невыплаканных слёз. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. Ещё.

Дверь в кухню открывается.

Ярослав спускается первым. Девять лет, но уже такой взрослый. Тёмные волосы взъерошены, карие глаза внимательные, настороженные. Он садится за стол, не здороваясь, и смотрит на меня. Я чувствую, как мой желудок сжимается в узел.

— Мама, — говорит он тихо, но твёрдо. — Почему папа спал в другой комнате?

Господи, ну вот. Началось.

Я поворачиваюсь к нему, пытаясь изобразить улыбку, но получается что-то между гримасой и судорогой.

— У папы была работа допоздна, — вру я, и голос звучит фальшиво даже для меня. — Он не хотел будить меня, вот и лёг в гостевой.

Ярослав смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он кусает губу — точно такая же привычка, как у Родиона, когда он нервничает. Мать твою, даже это меня сейчас бесит.

— Мам, я слышал крики вчера вечером, — говорит он, и я чувствую, как пол уходит из-под моих ног.

Что отвечать? Что сказать ребёнку, когда сама не знаешь, что происходит?

— Ярослав, — начинаю я, но голос дрожит. — Это... это просто... у взрослых бывают разногласия. Ничего страшного.

— Разногласия? — повторяет он, и в его голосе звучит недоверие. — Мам, вы орали так, что я думал, что-то случилось.

Я отворачиваюсь, делая вид, что занята яичницей. Слёзы подступают к горлу, но я их проглатываюа. Нельзя. Не сейчас. Не перед ним.

— Всё в порядке, солнышко, — бормочу я, и даже сама не верю в эти слова.

Ярослав молчал, но я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжёлый, вопрошающий, полный беспокойства. Мать твою, он же умный. Он всё понимает.

В этот момент на кухню вбегает Дарьяна. Пятилетняя вихревая машина с каштановыми волосами и серо-зелёными глазами, точь-в-точь как у меня. Она в пижаме с зайчиками, волосы растрёпаны, на лице сонная улыбка.

— Мама! — кричит она, обнимая меня за ноги. — А где папа?

Я замираю. Вопрос, на который я не знаю ответа. Или знаю, но не хочу произносить вслух.

— Папа... папа уже ушёл на работу, — обманываю я, и сердце колит от этой лжи.

— Но он же всегда целует меня перед уходом! — Дарьяна надувает губы, и я вижу, как её глаза наполняются слезами.

Господи, Родион. Ты даже попрощаться с ней не удосужился.

— Он торопился, милая, — говорю я, присев на корточки и обнимая её. — Он передавал тебе большой-большой поцелуй.

Дарьяна прижимается ко мне, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Она такая маленькая, такая беззащитная. Она не понимает, что происходит. Пока не понимает. Но скоро поймёт. И это будет ещё одна травма, которую я не смогу предотвратить.