Месть в тени развода

Глава 11. Признание Родиона

— Так ты, наконец, вспомнила, что сделала? — Звучит голос Родиона в моей голове.

Он ушёл вниз, а я стою на чердаке, держа в руках эту проклятую коробку, и мир вокруг меня словно останавливается. Фотографии высыпаются на пыльный пол — одна за другой, как обвинительные улики. Родион и Оксана. Родион и Оксана. Снова и снова.

Молодые, счастливые, влюблённые.

Её руки обвивают его шею. Его губы целуют её макушку. Они смеются, глядя друг другу в глаза, и в этих глазах — всё то, чего я никогда в них не видела. Не для меня. Никогда этого не было для меня.

— Господи, — шепчу я, опускаясь на колени.

Руки дрожат так сильно, что фотография выскальзывает из пальцев. Я хватаю конверт — там письма. Её почерк, аккуратный, с завитушками. «Мой любимый Родя...» Родя. Она называла его Родя. А я всегда — Родион, полное имя, потому что он сам так просил. «Мне нравится, как ты это говоришь», — объяснял он когда-то. Теперь я понимаю: он просто не хотел слышать из моих уст то, что принадлежало ей.

Мозг начинает лихорадочно перебирать воспоминания, словно кто-то включил перемотку на бешеной скорости. Одиннадцать лет назад. Я работала в «СтройДизайне» всего полтора года, ещё зелёная, амбициозная, готовая на всё ради карьеры. Татьяна, моя коллега, подруга... Мы тогда часто болтали за обедом. Она жаловалась на своего парня-журналиста, который никак не мог поймать «большую рыбу» для репортажа.

— Ему бы хоть один скандальчик, — смеялась она. — А то редакция грозится уволить.

И я... Боже, я просто удачно ей подвернулась. Вот и всё. Просто не понимала, что помогла подруге. Я же не знала, к чему это приведёт. Просто так, между делом, за чашкой кофе поделилась с Татьяной информацией, которая оказалась взрывной.

Татьяна расцвела. А через месяц в газетах разразился скандал. «Империя обмана: как владелец ресторанов «Гурман» уклоняется от налогов». Бизнес Ледяева рухнул. Его обвинили, оштрафовали, чуть не посадили.

Я тогда даже не задумалась. Но теперь...

Теперь я понимаю.

Я разрушила семью Оксаны. Её отца. Их будущее. И — Родиона. Их любовь.

— Нет, — бормочу я, зажимая рот ладонью. — Нет, нет, нет...

Щёки горят, как будто кто-то приложил к ним раскалённое железо. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди и шмякнется на пыльный пол чердака рядом с этими чёртовыми фотографиями.

Я сама виновата.

Я.

Не Родион.

Я разлучила их.

И он... он узнал. Конечно, узнал. Иначе, зачем бы он женился на мне? Зачем терпел меня десять лет? Зачем растил со мной детей?

Месть.

Это была месть с самого начала.

— Так ты, наконец, вспомнила, что сделала?!

Голос Родиона гремит за моей спиной, как удар грома. Я вздрагиваю, резко оборачиваюсь. Он стоит в проёме чердачной двери — высокий, мрачный, с горящими карими глазами. Лицо искажено яростью, губы сжаты в тонкую линию.

— Родион, я...

— Заткнись! — рычит он, шагая вперёд.

Я отступаю назад, спиной упираясь в подоконник. Руки инстинктивно прижимают коробку к груди, словно она может меня защитить.

— Я не... Я не знала...

— Не знала?! — Он смеётся — злобно, горько, так, что у меня мурашки бегут по спине. — Конечно, не знала! Ты никогда ни о ком не думала, кроме себя!

— Это не так!

— Это так! — Он наклоняется, его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Пахнет его одеколоном, смешанным с запахом ярости — острым, едким. — Ты думаешь, я не знаю, как ты подставила Ледяева? Думаешь, я дурак?

Я молчу. Слова застряли в горле комом.

— Ещё до нашей свадьбы я разыскал того журналиста, — продолжает Родион, выпрямляясь. — Вытряс из него правду. Он рассказал про Татьяну. Про тебя. Как ты слила информацию. Как разрушила семью Оксаны.

— Родион, я не хотела...

— Заткнись! — кричит он так громко, что я вздрагиваю. — Ты не хотела?! Ты просто не подумала?! Ты использовала информацию, которую тебе дали для проекта, чтобы разрушить жизнь других людей, чтобы помочь подружке, чтобы почувствовать себя важной! А что стало с Оксаной, с её семьёй — тебе было плевать!

Слёзы жгут глаза, но я стискиваю зубы, не давая им пролиться.

— Я... Я не знала, что она этим воспользуется, что это коснётся тебя.

— Меня?! — Он смеётся снова, и этот смех режет, как бритва. — Это коснулось Оксаны! Её отца! Их бизнеса! Нашей любви!

Он разворачивается, проводит рукой по волосам, хватается за затылок. Плечи напряжены, спина выгнута, словно он сдерживает желание что-то разбить. Или кого-то ударить.

Меня.

— Спускаемся вниз, — бросает он через плечо. — На кухню. Сейчас я расскажу тебе всё.

Я не двигаюсь. Не могу. Ноги словно приросли к полу.

— Жанна! — Он оборачивается, и его взгляд прожигает меня насквозь. — Вниз. Немедленно.

Я встаю, пошатываясь. Коробка валится из рук, фотографии снова рассыпаются по полу. Наплевать. Пусть остаются здесь, на чердаке, вместе с моими иллюзиями.

Мы спускаемся по узкой лестнице. Я иду за ним, держась за перила, потому что ноги подкашиваются. Голова гудит, мысли путаются, сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно по всему дому.

На кухне светло. Лампа над столом бьёт в глаза. Родион останавливается у окна, опирается ладонями о подоконник. Молчит. Я стою у двери, не решаясь сделать шаг.

— Одиннадцать лет назад, — начинает он тихо, но в его голосе столько яда, что у меня перехватывает дыхание, — я собирался жениться на Оксане.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

— Мы встречались три года. Я любил её. По-настоящему. Ты вообще знаешь, что это такое — любить по-настоящему?

Я молчу. Что я могу сказать?

— Мы планировали свадьбу. Я уже купил кольца. Мы выбирали дом. Мечтали о детях.

Его голос дрожит. Он всё ещё стоит спиной ко мне, не оборачиваясь.

— А потом... — Он замолкает, сжимает кулаки. — А потом грянул скандал. Статьи в газетах. Обвинения. Её отца поволокли по судам, как преступника. Бизнес рухнул. Репутация — в грязи.