Месть в тени развода

Глава 23. Ночной визит Родиона

Половина двенадцатого ночи. Дети у мамы. Дом погружён в тишину, которая давит на виски, как тиски. Я сижу на кухне с чашкой остывшего чая, пялюсь в пустоту и пытаюсь не думать об этом деловом ужине. О том, как я публично унизила Родиона перед его партнёрами. О том, как его лицо побелело, когда Оксана выложила все доказательства его махинаций на стол.

Господи, что я наделала?

А этот его вечерний звонок. О чём он хочет поговорить?

Мысли задыхаются в густом дыму, который заполнил голову от этих воспоминаний. Я защищала себя и детей — так ведь? Или просто опустилась до его уровня мести? Где грань между справедливостью и подлостью? И существует ли она вообще, когда речь идёт о войне между мужем и женой?

Резкий звонок в дверь заставляет меня подскочить так, что чашка едва не вылетает из рук. Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Кто, мать твою, может приехать в такое время?

Я встаю, иду к входной двери, смотрю в глазок. И замираю.

Родион.

Он стоит на пороге, пошатываясь. Даже через искажённое стекло глазка видно, что он пьян. Пьян в стельку. Рука его опирается о дверной косяк, голова склонилась вниз, тёмные волосы растрёпаны. На нём мятая белая рубашка, расстёгнутая у ворота, чёрные брюки. Он выглядит так, будто только что выполз из ада.

Моё сердце бьётся так сильно, что, кажется, сейчас вырвется из груди и шлёпнется на пол.

Не открывай. Не открывай ему. Он пьяный. Он опасен. Он тебя ненавидит.

Но моя рука уже тянется к замку. Я не могу не открыть. Не могу оставить его стоять там, на пороге нашего дома. Дома, который когда-то был нашим. Который мы купили вместе, где родились наши дети, где мы были счастливы. Когда-то. В другой жизни.

Щелчок замка звучит оглушительно в ночной тишине. Я открываю дверь. И Родион поднимает голову.

Господи.

Его глаза. Его безумные, налитые кровью глаза смотрят на меня так, будто он хочет меня убить. Или расцеловать. Или и то, и другое одновременно. В них столько боли, столько ярости, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

— Родион, ты...

Он врывается внутрь, не давая мне договорить. Я отшатываюсь, но он хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в мою кожу через тонкую ткань домашней футболки. Больно. Так больно, что хочется вскрикнуть.

— Ты снова всё разрушила! — кричит он мне в лицо. Его голос хриплый, надрывный, полный безумия. — Снова! Ты не можешь жить, не уничтожая меня!

Запах алкоголя бьёт мне в нос. Виски. Он пил виски. Много виски.

— Родион, отпусти...

— Отпустить?! — Он смеётся. Истерично, дико, страшно. — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? А ты меня отпускала когда-нибудь, Жанна? Когда ты разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад? Когда ты выходила за меня замуж, зная, что я люблю другую? Или вчера, когда публично унизила меня перед всеми?!

Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую морщинку у его глаз, каждую проседь в его тёмных волосах, каждую эмоцию, которая искажает черты его лица. Боль. Ярость. Отчаяние. Что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.

— Я защищала себя, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Защищала детей. Ты сам развязал эту войну. Ты сам хотел меня уничтожить.

— Защищала?! — Он отпускает одно моё плечо, чтобы ткнуть пальцем мне в грудь. — Ты меня публично унизила! Партнёры требуют объяснений! Компания под угрозой! Всё, что я строил годами, всё летит к чертям! Ты счастлива?! Ты добилась своего?!

Его голос срывается на крик, и я чувствую, как внутри всё сжимается от страха. Детей нет дома, но его ярость заставляет меня инстинктивно защищаться.

— Тише! — резко шиплю я, отступая от него. — Ты что, совсем озверел?!

— Озверел?! — он снова смеётся, но этот смех леденящий, как нож по стеклу. — Ты теперь вспомнила про мораль? А когда устраивала мне публичное унижение, ты о морали думала?! Когда подставляла меня перед партнёрами, ты о последствиях думала?!

Я сжимаю кулаки, пытаясь сдержать дрожь. Слёзы жгут глаза, но я не дам им прорваться. Не сейчас. Не перед ним.

— Ты сам начал эту войну! — мой голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Ты сам объявил мне развод! Ты сам решил отсудить у меня детей! Ты сам использовал против меня всё, что мог! А теперь удивляешься, что я не осталась сидеть сложа руки?!

Он делает шаг ко мне, и я вижу, как в его глазах вспыхивает ненависть.

— Я не удивляюсь, Жанна. Я знаю, на что ты способна. — Его голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Ты разрушила мою жизнь одиннадцать лет назад. А теперь пытаешься сделать это снова.

— Я защищалась! — кричу я, не в силах больше сдерживаться. — Ты хотел отнять у меня детей! Ты хотел, чтобы они росли, ненавидя меня! Ты хотел, чтобы я потеряла всё!

— Это ты хотела, чтобы я потерял всё! — он бьёт кулаком по стене, и я вздрагиваю. — Ты хотела, чтобы я упал на колени! Чтобы я умолял тебя о пощаде!

— Я хотела, чтобы ты оставил нас в покое! — мой голос ломается. — Чтобы ты перестал использовать детей как оружие!

Он молчит, и в этой тишине я слышу только наше дыхание — прерывистое, громкое, полное ненависти и боли.

— Ты думаешь, ты выиграла? — наконец спрашивает он, и его голос звучит устало. — Ты думаешь, это конец?

Я смотрю на него, и внутри всё сжимается от страха.

— Я не знаю, Родион. Но я знаю одно — я не позволю тебе разрушить моих детей.

— Ты решила, что дала сдачи?! — Он трясёт меня за плечи так, что моя голова дёргается. — Ты разрушила мой бизнес! Ты выставила меня мошенником! Ты...

— Ты и есть мошенник! — кричу я в ответ, и что-то во мне ломается. — Оксана принесла доказательства! Ты выводил деньги компании на офшорные счета! Ты обманывал партнёров! И ты смеешь обвинять меня?!

Его лицо искажается. На секунду мне кажется, что он меня ударит. Что он сейчас поднимет руку и ударит меня. И я не знаю, что страшнее — это или то выражение безумной боли, которое я вижу в его глазах.