Месть в тени развода

Глава 26. Разговор без прикрас

Пустая квартира гудит от тишины. Полутьма. На окнах не закрыты шторы, и ночной город светит мне в лицо холодными огоньками. Я приехала сюда, уже не помня, как доехала. Такси, адрес, который дал мне Гордей два дня назад, — и вот я снова здесь, в логове мужа, в его убежище.

Родион сидит в углу комнаты. Один. Совершенно один, такой, каким я никогда не видела его раньше. Без брони жёсткости, без маски холодного расчёта. Волосы растрепаны, рубашка расстёгнута на груди. Он выглядит так, будто его пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно, но что-то упустили.

Мозг перегрелся, и теперь в голове я слышу гул от этой тишины. Я смотрю на него, и мне кажется, что я смотрю на чужого мне человека. Или на того же человека, но совершенно разрушенного.

— Жанна, — выдыхает он, поднимая голову. — Ты пришла. Я уже не думал, что ты придёшь.

Голос у него сломленный, хриплый. Как будто он кричал в пустоту часами, пока ждал меня.

Я присаживаюсь на краешек дивана, на то самое расстояние, которое может быть между людьми в одной комнате. Руки дрожат. Щёки пылают от внутреннего огня, который сейчас горит внутри меня.

— Я приехала, — повторяю я, и голос мой звучит, как совершенно чужой. — Потому что мне нужно понять. Мне нужно услышать от тебя правду. Всю правду, без прикрас, без этих игр.

Родион медленно поднимается, делает несколько шагов в мою сторону, потом вдруг замирает. Он хочет подойти ко мне, но что-то его останавливает. Страх? Стыд? Или это последний остаток той жестокости, которая была в нём всё эти годы?

— Я приехала, — повторяю я твёрдо, — чтобы сказать тебе, что я жалею. Я жалею о том, что сделала одиннадцать лет назад. И я жалею о том, что сделала сейчас. Я разрушила твою жизнь дважды, Родион. Дважды! И мне нечем это оправдать.

Он слушает молча. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как дрожат его руки. Как сжимаются челюсти. Как работает горло — глотает слюну, как будто это физически ему больно.

— Я была эгоисткой, — продолжаю я, и голос мой начинает дрожать. — Я влюбилась в тебя и решила, что имею право на тебя, несмотря ни на что. Я использовала компромат против Оксаны, я разрушила вашу будущую семью. А потом, когда ты начал мстить, я снова атаковала, не подумав о последствиях. Я не лучше тебя. Мы оба увязли в этой грязи.

Родион садится напротив меня, и между нами возникает ещё одно расстояние — расстояние немногословности, расстояние боли. Он трёт лицо руками, и я вижу, что пальцы его дрожат.

— Ты права, — говорит он, наконец, и в его голосе столько горечи, что мне становится плохо. — Ты абсолютно права. Мы оба виноваты. Я женился на тебе не ради любви, Жанна. Годами вынашивал план. Использовал тебя, использовал детей. Думал, что месть принесёт мне облегчение.

Он встаёт, начинает ходить по комнате, как раненый зверь в клетке.

— Думал, что если я отниму у тебя то, что у тебя есть, — дом, детей, будущее, — то боль уйдёт. Что я смогу её похоронить, как похоронил связь с Оксаной. Как похоронил всё, что было в моей жизни до встречи с тобой. Но она не уходит. Месть только всё разрушила — тебя, меня, Оксану, наших детей.

Голос его ломается на последних словах, и я вижу, как по его щеке скатывается слеза. Я никогда не видела Родиона плачущим. Никогда.

Вот этот момент — это то, что разбивает мне окончательно то, что осталось целым в груди.

— Родион... — начинаю я, но он поднимает руку, требуя тишины.

— Нет. Дай мне выговориться. Пожалуйста.

Он садится рядом со мной, но не трогает. Просто сидит на расстоянии вытянутой руки, как будто боится испугать меня или испачкать.

— Я узнал, что ты встречалась с Оксаной в парке, — говорит он, не глядя на меня. — Я следил за тобой через детектива. Видел, как вы сидели у пруда, как она тебе что-то показывала. Я знал, что вы планируете что-то против меня.

Я молчу. Моё сердце начинает бешено колотиться.

— И тогда я решил, — продолжает Родион, поворачиваясь ко мне, — что буду играть по твоим правилам. Я встретился с Оксаной. Сказал ей, что я уезжаю в командировку. Что я придумал, как стереть тебя в порошок. Она поверила. Она хотела верить. И поэтому залезла в мой ноутбук, который я специально не стал брать собой.

Голос его ломается, но он продолжает.

— Я подсунул ей нужные бумаги. Документы, которые выглядели как доказательства. Финансовые отчёты, переводы, всё оформлено как надо. Я подделал их сам, потратил неделю на это. Каждая цифра, каждая печать — всё поддельное. Но выглядит натурально. Я знал, что она передаст это тебе. Что вы обе побежите к адвокату, обсудите план разоблачения, что вы сделаете из этого оружие.

Я слушаю, и мой мозг отказывается это обрабатывать. Словно я слышу слова на незнакомом языке, и они звучат как шум.

— На деловом ужине в ресторане «Гурман», — говорит он медленно, как будто произносит приговор, — всё было рассчитано. Я знал, каждое слово, которое ты скажешь. Я знал, что у тебя есть эти бумаги. Я знал, что ты будешь указывать на Каймановы острова, офшорные счета. Потому что я сам написал эти цифры в документах, которые дал Оксане.

Голова начинает кружиться. Я хватаюсь за край дивана, потому что если я не буду держаться, то упаду.

— Ты... — начинаю я, но горло сжимается.

Он встаёт и начинает ходить по комнате, как раненый зверь в клетке. Его руки дрожат, пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются — как будто он борется с самим собой.

— Я позволил тебе упасть, — говорит он, и его голос совершенно ровный, совершенно холодный. — Ты верила в эти бумаги. Ты была честна, Жанна. Ты верила каждому слову, которое говорила на том ужине. Ты светилась уверенностью, что ты делаешь всё правильно, что ты разоблачаешь преступление. А я знал, что это ложь. Красивая, жестокая ложь.

Я смотрю на него, и мне кажется, что я никогда его не знала. Что передо мной сидит совершенно другой человек.

— Финансовых махинаций не было, — продолжает он, садясь напротив меня. — Я чист перед законом, Жанна. Я не переводил деньги на офшорные счета. Я не совершал никаких преступлений. Это был спектакль. Красивый театр мести, в котором ты сыграла главную роль, не зная об этом.