Месть в тени развода

Глава 27. Попытка начать заново

Ночь. Половина третьего. Мы сидим на кухне маленькой квартирки, куда Родион сбежал от всего мира, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела кричит от усталости. Родион напротив, он смотрит в чашку с остывшим чаем, будто там ответы на все вопросы. А я снова умоляю. Господи, как же мне это надоело — умолять этого человека, который когда-то клялся любить меня до гроба.

— Родион, послушай меня, — говорю я, и мой голос дрожит так, что аж мне самой противно. — Нам нужно начать всё заново. Не ради нас. Ради детей.

Он поднимает взгляд. Карие глаза холодные, как лёд. Боже, когда-то я тонула в этих глазах, а сейчас они смотрят на меня, будто я пустое место.

— И что ты предлагаешь? — Голос его ровный, без эмоций. — Сделать вид, что ничего не произошло?

— Нет, — качаю я головой. — Я не прошу тебя забыть. Я прошу дать нам шанс. Ярослав и Дарьяна страдают. Ты же сам видел, как Ярик закрылся в себе. Он перестал улыбаться, мать твою! А Дарьяна плачет каждую ночь, думаешь, я не слышу? Они видят, как мы ненавидим друг друга, и это ломает их. Мы должны остановиться. Если не ради нас, то ради них.

Родион кусает губу.

— Жанна, — произносит он, наконец. — Ты понимаешь, что просишь невозможного?

— Понимаю, — шепчу я. — Но я больше не могу. Не могу видеть, как наши дети разваливаются на части из-за нашей войны. Ярик недавно спросил меня, почему я разрушила твою жизнь. Он так и сказал: "Мама, почему ты разрушила папину жизнь?" Что мне нужно было ему ответить? Что сказать девятилетнему ребёнку?

Родион отводит взгляд. Я вижу, как напрягается его челюсть. Значит, достало. Хоть что-то.

— Ярослав сказал тебе это? — Голос его становится тише, в нём проскальзывает что-то похожее на вину.

— Да, — киваю я. — И не только он. Дарьяна постоянно спрашивает, когда ты вернёшься домой навсегда. Я просто не могу ей ничего ответить. Просто обнимаю её и плачу вместе с ней. Какая же я мать, если не могу защитить своих детей даже от себя самой?

Тишина. Тикают часы на стене. Холодильник гудит. Где-то за окном лает собака. А мы сидим и молчим, потому что говорить больше нечего.

— Хорошо, — говорит он внезапно, и я вздрагиваю. — Я согласен попробовать.

Сердце подскакивает к горлу. Неужели?

— Правда? — Голос мой звучит жалко, как у просящей подачку нищенки.

— Но не ради нас, — обрывает он мои надежды. — Ради Ярослава и Дарьяны. Мы будем жить вместе, изображать нормальную семью. Но между нами ничего нет, Жанна. Понимаешь? Ничего. Только обязательства перед детьми.

Его слова бьют, как пощёчины. Одна за другой. Но я киваю, потому что это лучше, чем ничего. Это шанс. Пусть призрачный, пусть жалкий, но шанс.

— Я согласна, — шепчу я. — Я согласна на любых условиях. Только вернись. Пожалуйста.

Родион смотрит на меня долго, изучающе. Будто пытается понять, не обман ли это. Потом кивает.

— Завтра я заберу вещи с квартиры и вернусь.

— Спасибо, — говорю я, и слёзы текут по щекам сами собой. — Спасибо, Родион.

Он встаёт, не глядя на меня.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя.

И уходит. Шаги его стихают за дверью, и мне кажется, что вместе с ними уходит последняя надежда на то, что мы сможем когда-нибудь снова быть счастливыми — но в тишине, которая остаётся после, я вдруг слышу не только боль, но и тихий, едва уловимый шёпот возможности.

Слышу, как хлопает дверь в комнату — этот звук, как точка в конце предложения, но не в конце истории. А я сижу на кухне и реву, уткнувшись лицом в ладони, и мои слёзы уже не только от отчаяния, но и от осознания, что даже в этом аду есть место для чего-то нового, для шанса начать всё сначала — не с ним, не с прошлым, а с собой.

Господи, что же я наделала со своей жизнью? Как я позволила себе забыть, что я сильная, что я достойна настоящей любви, а не крох со стола предателя?

Как я докатилась до того, что благодарю мужа за то, что он соглашается жить со мной под одной крышей? Но, может быть, это и есть мой шанс — понять, что я заслуживаю больше, чем жизнь в тени его лжи, что я могу построить своё счастье сама, без него, без этой боли, без этого страха. Может быть, это не конец, а начало.

Но всё таки главное — это дети. Главное — они будут счастливы. А я... Я переживу. Как-нибудь.

Утро. Воскресенье. Солнце светит так нагло, будто не знает, что творится в нашей семье. Я готовлю завтрак — блины, потому что дети их обожают.

Дарьяна первая прибегает на кухню, ещё сонная, с растрёпанными каштановыми волосами.

— Мамочка, а папа где? — Серо-зелёные глаза смотрят на меня с надеждой, и сердце сжимается.

— Папа скоро приедет, солнышко, — говорю я, переворачивая блин. — Он сегодня вернётся домой.

— Правда?! — Лицо её расцветает улыбкой, и боже, как же давно я не видела её такой счастливой. — Насовсем?

— Да, детка. Насовсем.

Она визжит от радости и бросается ко мне, обхватывая за талию. Я глажу её по голове, и слёзы снова подступают к горлу. Только не сейчас, Жанна. Не при ребёнке.

Ярослав спускается следом, хмурый, недоверчивый. Он уже не тот малыш, который верит на слово. Он видел слишком много.

— Мама, это правда? Папа возвращается? — Голос его ровный, но я чувствую напряжение.

— Да, Ярик. Правда.

Он кусает губу — точь-в-точь как Родион. Потом кивает.

— Хорошо.

Садится за стол. Молча. Дарьяна тараторит что-то о том, как они с папой будут играть в парке, а Ярослав молчит, разглядывая свою тарелку. Я знаю, о чём он думает. Он не верит, что это надолго. Он умный мальчик. Слишком умный для своих девяти лет.

Через час приезжает Родион. Слышу звук его Рендж Ровера на подъездной дорожке, и сердце начинает колотиться как бешеное. Дарьяна срывается с места и бежит к двери. Ярослав идёт следом, медленнее, но всё же идёт.

Я стою на пороге кухни и смотрю, как он входит. Чемодан в руке, лицо усталое, но он улыбается детям. Боже, как же давно я не видела его улыбки.