Месть в тени развода

Глава 31. Первые шаги к исцелению

В пятницу вечером Родион возвращается домой, и я сразу чувствую: что-то изменилось. Не резко, не как обвал — скорее, как лёд, который тает весной, медленно и неравномерно, оставляя после себя лужи и трещины.

Он входит, и дети, как всегда, бросаются к нему — Дарьяна визжит от радости, Ярослав сдержанно улыбается, но глаза у него блестят. Родион на секунду замирает, будто не ожидает такого приёма, а потом подхватывает дочь на руки. Она обхватывает его шею, и её смех эхом разносится по дому.

Ярослав, не теряя времени, тянет отца к столу, где лежит его рисунок — динозавры, атакующие космический корабль, всё в ярких цветах и с кучей деталей, которые только ребёнок может придумать. Родион садится на корточки, внимательно разглядывая работу сына. Раньше он бы просто кивнул и сказал что-то вроде "Круто, сын", а сегодня он рассматривает каждый мазок, каждый цвет.

— Ух ты, — наконец произносит он, и в его голосе нет привычной иронии. — Вот это фантазия! А это что за штука у динозавра на спине?

— Это лазерная пушка! — гордо отвечает Ярослав. — Он сбивает астероиды!

— Классно придумано, — Родион улыбается, и эта улыбка не дежурная, не для галочки. Она настоящая. — А можно я повешу его на холодильник?

Ярослав кивает так энергично, что я пугаюсь, как бы он не свернул себе шею.

— Папа, а ты мне поможешь нарисовать квантовый прыжок? — спрашивает он, глядя на отца снизу вверх с такой надеждой, что у меня комок встаёт в горле.

Родион задерживает взгляд на сыне, потом переводит его на меня — быстро, как будто боится, что я исчезну, если он будет смотреть слишком долго.

— Конечно, — говорит он. — Но после ужина, ладно? А то мама нас с тобой прибьёт, если мы испортим аппетит.

Ярослав смеётся, а я отворачиваюсь к плите, потому что понимаю: если не отвернусь, то разревусь. Что со мной? Несколько недель назад я была готова убить этого человека. Еще недавно я сама занималась разрушением его карьеры. А сейчас... Сейчас я не понимаю, что происходит.

Родион, который ещё недавно запирался в гостевой, теперь сидит на полу с нашим сыном и обсуждает физику, которой сам не понимает. Вселенная точно сошла с ума. Или это я?

Я нарезаю помидоры для салата, и руки у меня дрожат. Не сильно, но достаточно, чтобы нож соскальзывал. Пришлось положить его и просто стоять, уперевшись ладонями в столешницу. Дыши, Жанна. Просто дыши.

— Жанна? — голос Родиона из гостиной.

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме, и вид у него... странный. Как у человека, который только что пережил что-то тяжёлое и ещё не понял, жив он или нет. Небритый, впалые щёки, глаза — не злые, не холодные, а просто усталые. И в них нет ненависти. Там есть что-то другое. Боль? Вина? Надежда?

— Дети хотят помочь с ужином, — говорит он, стараясь быть нейтральным. — Это... нормально?

Я смотрю на него, и время как будто останавливается. Когда он последний раз спрашивал моего разрешения? Когда его голос был почти... извиняющимся?

— Да, конечно, — отвечаю я, и мой голос звучит как шёпот.

Дети вваливаются на кухню — Ярослав с важным видом влезает на табурет рядом с отцом, Дарьяна усаживается мне на бёдра, требуя "помидорчики для салата". Родион показывает сыну, как правильно держать нож, как резать, не поранившись. Его рука лежит на спине сына — не тяжёлым грузом, а легко, защищая.

Я просто сижу и смотрю. На своего мужа, который ещё вчера, казалось, меня ненавидел, а сегодня терпеливо объясняет ребёнку, как резать овощи. Его голос спокойный, почти ласковый.

— Красиво получается, — говорит он Ярославу. — Ты не режешь, а как бы ведёшь нож, понимаешь? Как фокусник, который знает секрет.

Ярослав улыбается, и у меня внутри всё переворачивается.

После ужина они действительно рисуют на полу в гостиной — огромный лист бумаги, фломастеры, карандаши. Я стою в дверном проёме с чашкой кофе, которая уже остыла, и наблюдаю. Дарьяна уснула на диване, её голова съехала на бок, как у спящего ангелочка. Ангелочка, которого мы с Родионом чуть не разорвали на части.

— Жанна, можно с тобой поговорить? — Родион поднимается с пола, осторожно, чтобы не разбудить дочь. — Может, в спальне?

Всё внутри сжимается. Нет. Только не это. Не сейчас, когда всё наконец-то стало хоть немного нормальным. Но я киваю.

Он проходит мимо меня, не касаясь, но я почувствую, как от него исходит тепло — настоящее, живое. Как будто он только что вернулся из какого-то тёмного места и теперь боится, что я исчезну, если он сделает не то движение.

Я поднимаюсь и иду за ним.

Спальня выглядит как музей наших отношений. На прикроватной тумбочке фотография, где мы счастливы. На комоде его часы, которые он забыл, когда уезжал. На полу его свитер, который я надевала вечерами, когда плакала.

Родион закрывает дверь и опирается на неё спиной. Секунду он просто смотрит на меня, и я не знаю, что значит это выражение на его лице. Я не знаю, что там читается в его карих глазах с той странной болью, которая, кажется, прожигает мне лицо.

— Я не знаю, что будет дальше, — говорит он тихо. — С судом. С нами. Но сегодня... сегодня был хороший день.

Я киваю. Да, сегодня был хороший день. Первый за долгое время.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью отпустить то, что произошло, — продолжает он. — Но я хочу попробовать. Ради детей. Ради тебя. Ради себя.

Он смотрит на меня, и в его глазах столько усталости, столько боли, но и столько... надежды? Или это мне только кажется?

— Я тоже хочу попробовать, — говорю я.

И это всё, что мы можем сказать друг другу в этот момент. Но и этого уже больше, чем достаточно.

— Я ходил к психологу, — говорит он неожиданно. — Для нас. Семейная терапия. Первый сеанс во вторник, в четыре часа дня. Если ты согласна?

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Ты... был у психолога?

— Да, — Родион трёт лицо рукой. — Послушай, я не жду, что это чудо-средство. Я не жду, что мы вдруг в одночасье станем счастливой семьей. Но мне надоело, Жанна. Мне надоело быть таким, как я был. Мне надоело мстить. Мне надоело смотреть, как наши дети разваливаются на части.