Месть в тени развода

Глава 34. Новое начало через прощение

Прошёл ещё один месяц, нашего непростого восстановления, когда мы с Родионом впервые за последнее время стали близки к состоянию одного целого. Месяц, в течение которого мы словно учились заново дышать одним воздухом.

Дети радовались, что папа каждый день дома. Ярослав перестал кусать губу при каждом нашем разговоре, а Дарьяна снова засыпает спокойно, без этих тревожных всхлипываний. Но между нами с Родионом всё ещё висит невидимая стена — из вины, боли и недоверия. Мы вежливы друг с другом, словно не совсем родные люди, вынужденные делить общее пространство.

И вот сегодня утром мне звонит Оксана.

Я сижу на кухне с чашкой остывшего кофе, когда телефон вибрирует на столешнице. Имя на экране заставляет меня замереть — «Оксана Ледяева». Господи, чего ещё она хочет? Разве мы не закончили все эти игры?

— Жанна, — её голос звучит странно, надломленно. — Мне нужно тебя видеть. Это срочно.

— О чём ты? — я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. — Мы же договорились, что...

— Мой отец умер, — обрывает она. — Вчера вечером. Сердечный приступ.

Мир словно проваливается куда-то вниз. Я открываю рот, но слова застревают в горле.

— Я... мне очень жаль, — наконец выдавливаю я.

— Похороны послезавтра, — продолжает Оксана, и в её голосе слышится что-то похожее на смирение. — Я не прошу тебя прийти. Но мне нужно было сказать. Он так и не узнал, что всё это произошло из-за того компромата. Так и не узнал правду.

Она замолкает, и я слышу, как она тяжело дышит.

— Оксана...

— Не надо, — резко обрывает она. — Просто... просто я хотела, чтобы ты знала.

Связь обрывается. Я сижу, уставившись в экран телефона, и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок. Отец Оксаны. Виктор Петрович Ледяев. Я помню его — высокого, представительного мужчину с седыми висками и строгим взглядом. Помню, как одиннадцать лет назад его имя мелькало во всех газетах после того скандала с финансовыми махинациями. Помню, как его семья рассыпалась, как Оксана потеряла всё. И всё это — из-за меня. Из-за того, что я поделилась информацией с Татьяной, не думая о последствиях.

И мой мозг будто дымится от этих мыслей. Господи, что я наделала? Даже сейчас, спустя столько лет, моя вина продолжает разрушать чужие жизни.

— Что случилось? — голос Родиона заставляет меня вздрогнуть.

Я поднимаю взгляд. Он стоит в дверях кухни, одетый в домашние джинсы и тёмную футболку. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — видимо, только что проснулся.

— Звонила Оксана, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. — Её отец... он умер. Вчера вечером.

Родион замирает. Его лицо становится жёстким, челюсть сжимается.

— Виктор Петрович?

Я киваю. Он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхает.

— Мать твою... — бормочет он. — Как?

— Сердечный приступ.

Мы молчим. В кухне слышно только тиканье часов на стене да отдалённые голоса детей из гостиной — они смотрят какие-то мультики.

— Нам нужно поехать, — наконец говорит Родион.

Я смотрю на него, не понимая.

— Куда?

— На кладбище, — он смотрит на меня тяжёлым взглядом. — Отдать дань уважения. Это будет правильно.

— Родион, я не уверена, что...

— Жанна, — он обрывает меня, и в его голосе слышится что-то новое — не злость, не холодность, а какая-то усталая решимость. — Мы должны это сделать. Хотя бы ради того, чтобы попытаться искупить хоть часть той боли, которую мы причинили.

Он прав. Проклятье, он прав, хоть мне и хочется спорить. Я закрываю глаза, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз.

— Хорошо, — шепчу я. — Поедем.

Через два дня мы стоим у свежей могилы Виктора Петровича Ледяева. Кладбище тихое, залитое холодным февральским солнцем. Временный деревянный крест сияет лаком, на табличке буквами написано имя и даты жизни. Вокруг креста стоят венки с цветами. Я держу в руках букет белых хризантем — их холодные лепестки дрожат на ветру.

Родион стоит рядом, молча. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки — эта его привычка выдаёт волнение. Мы одни. Похороны закончились несколько часов назад, и я специально попросила Оксану дать нам время прийти сюда отдельно. Не хотела устраивать сцену на глазах у всех скорбящих.

Я опускаюсь на колени перед могилой, кладу цветы на свежую землю. Холод от замерзшей земли и спрессованного снега пробирается сквозь джинсы, но я не обращаю внимания. Закрываю глаза, и внутри поднимается волна такой острой боли, что на мгновение перехватывает дыхание.

«Простите меня, — мысленно шепчу я. — Простите за то, что я сделала. Я не хотела... я не думала, что всё так обернётся. Я была глупой эгоистичной дурой, которая не подумала о последствиях. И теперь... теперь вы мертвы, а я даже не могу ничего исправить».

Слёзы катятся по щекам, и я не вытираю их. Пусть. Пусть текут. Это малая цена за то, что я натворила.

Рука Родиона ложится мне на плечо — тёплая, тяжёлая. Он не говорит ничего, просто стоит рядом, и в этом жесте столько поддержки, что мне становится ещё больнее. Я не заслуживаю его поддержки. Не заслуживаю его прощения.

— Вставай, — тихо говорит он. — Пора идти.

Я поднимаюсь, шатаясь. Ноги онемели от холода, и Родион подхватывает меня под локоть, помогая удержать равновесие. Мы стоим так несколько секунд, глядя на могилу, и молчание между нами наполнено чем-то большим, чем просто отсутствие слов.

— Я никогда себе этого не прощу, — шепчу я.

— Знаю, — отвечает он. — Я тоже.

Мы уходим с кладбища, и каждый шаг даётся нам с трудом. Словно мы оставляем здесь не только цветы на могиле, но и часть своей души — ту часть, которая до сих пор цеплялась за надежду, что прошлое можно как-то исправить.

Через три дня Оксана звонит снова. На этот раз её голос звучит спокойнее, но в нём слышится какая-то завершённость.

— Можем встретиться? — спрашивает она. — В том же парке, у пруда. Завтра в три дня.