Месть. Я отомщу за твою измену

Глава 18

— Я действительно очень давно не была в театре, — сказала я, разглядывая билеты, которые Саша протянул мне за утренним кофе. — Как ты понял?

Билеты были красивые, плотные, с золотым тиснением. На них значилось: «Сирано де Бержерак».

— Ну, я подумал, что такая творческая личность, как ты, любит что-то такое, — ответил он, и я готова поклясться, что он улыбнулся. Слабенько так, едва заметно, но я уловила этот момент. Он был доволен моей реакцией. — Рад, что не ошибся.

— Это потрясающе, Саш, — я всё ещё смотрела на билеты, не веря своим глазам. — Серьёзно. Ты даже не представляешь.

На самом деле меня поразило даже не то, что он выбрал театр. А то, что он выбрал именно эту пьесу. «Сирано де Бержерак» — романтическая драма о поэте и философе с огромным носом, который любит прекрасную Роксану, но считает себя недостойным её красоты. Он помогает другому, красивому, но пустому парню завоевать её сердце, пишет для него письма и стихи, а сам остается в тени. Там столько боли, любви и самопожертвования. Это одна из моих любимых историй.

И, что самое удивительное, Ира об этом не знает. Мы с ней ходили на комедии, на мюзиклы, но эту пьесу я смотрела последний раз ещё в институте, с однокурсниками. Саша не мог спросить у неё. Значит, он просто... угадал. Или прочитал что-то в моих глазах, в моём отношении к искусству. Это было... странно и невероятно приятно. Будто он увидел во мне что-то, что другие не замечали.

В театре я немного переживала по поводу мест. Балкон. Я всегда считала, что балкон — это отличный вариант. Да, ты дальше от сцены, но зато видно всё сверху, как на ладони. И акустика там часто лучше, звук поднимается вверх. Но многие мои знакомые ворчали: «Что за балкон? Это же для студентов и тех, кому денег жалко на партер». Мне всегда было обидно за балкон.

Но когда мы поднялись и сели, я поняла, что Саша выбрал идеально. Это был не просто балкон, а первый ряд, прямо по центру. Сцена открывалась как на ладони, а окружающая обстановка — старинная лепнина, бархат кресел — создавала ощущение причастности к чему-то особенному, почти интимному.

— Отличные места, — сказала я, усаживаясь.

Саша кивнул, поправляя пиджак. На нём была тёмно-синяя рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и пиджак, который сидел идеально, подчёркивая ширину плеч. Он выглядел... потрясающе. Не как тот вечно хмурый и уставший мужчина, который открыл мне дверь в ту страшную ночь. А как человек, который умеет быть разным. И это открытие завораживало.

Спектакль был великолепен. Актёр, игравший Сирано, так пронзительно читал монологи, что у меня на глазах несколько раз выступали слёзы. Я украдкой смахивала их, надеясь, что Саша не заметит. Но в какой-то момент, в особенно трогательной сцене, где Сирано признаётся в любви под балконом Роксаны, но от имени другого, я почувствовала, как его ладонь накрыла мою руку, лежащую на подлокотнике.

Я замерла. Его пальцы были тёплыми, сухими и очень уверенными. Он не смотрел на меня, он смотрел на сцену. Но его рука просто лежала поверх моей, и это простое, спокойное прикосновение говорило больше, чем любые слова.

В антракте мы пили шампанское в буфете. Он расспрашивал меня о моих впечатлениях, и я, смущаясь, делилась своими мыслями о Сирано, о его жертве, о том, почему он не решился сказать правду.

— А ты бы решилась? — вдруг спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— На что? — не поняла я.

— Сказать правду, даже если боишься быть отвергнутой?

Вопрос застал врасплох.

— Наверное... да, — сказала я наконец. — Потому что жить во лжи, как он, и наблюдать за счастьем другого, зная, что это могло быть твоим — это же ад.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то... понимание? Согласие?

Мы вернулись на свои места после антракта. И в воздухе как будто что-то изменилось. Свет в зале ещё не погасили, зрители рассаживались, шуршали программками, перешёптывались. А я сидела и не могла понять, что меня так тревожит. Какое-то странное чувство навалилось — липкое, холодное, как будто кто-то смотрит в спину. Я даже оглянулась пару раз, но ничего особенного не заметила — просто люди, просто лица.

Саша рядом был спокоен, как всегда. Поймал мой беспокойный взгляд, чуть наклонился.

— Всё нормально?

— Да, — кивнула я, улыбнувшись. — Просто показалось.

Он не стал допытываться, только руку мою сжал чуть крепче, и это тепло немного отогнало непонятную тревогу.

А потом погас свет, и началось второе действие.

Я старалась смотреть на сцену, правда старалась. Но взгляд то и дело соскальзывал куда-то в сторону, в партер. И чем дальше, тем сильнее меня тянуло посмотреть туда, в левую сторону, где сидели люди в дорогих костюмах и вечерних платьях. И в какой-то момент я увидела.

Знакомые лица.

Нет, я не сразу поняла. Просто женщина, сидевшая в третьем ряду, чуть повернула голову, и свет со сцены упал на её профиль. Седая, аккуратная стрижка, тонкая шея в жемчуге. А рядом мужчина — седой, с прямой спиной, в строгом пиджаке.

Я замерла.

Родители Максима.

Они тоже, видимо, только сейчас нас заметили. Или сделали вид, что не замечали до антракта. Потому что в ту же секунду, как наши взгляды встретились, они оба резко отвернулись.

Я откинулась на спинку кресла и попыталась дышать. Глубоко. Ровно. Но сердце колотилось где-то в горле, а ладони мгновенно стали влажными. Всю вторую половину спектакля я просидела как на иголках. Слова актёров долетали до меня словно сквозь вату. Я смотрела на сцену, но видела только два знакомых профиля в партере. Они не оборачивались. Ни разу. Но я кожей чувствовала их присутствие, их осуждение, их холод.

Когда занавес закрылся под гром аплодисментов, я вскочила первой.

— Пойдём, — выдохнула я.

Саша посмотрел на меня с недоумением, но встал следом. Мы почти бегом двинулись к выходу с балкона, к лестнице, вниз, в гардероб. Я лавировала между людьми, не извиняясь, не глядя по сторонам. Только быстрее. Только успеть, пока они не поднялись.