Месть за измену. Парижский роман

Глава 4

Глава 4

Сказать ей? Или не стоит?

Я крутанул ее вокруг себя волчком. Знал, что она справится. Верил.

Она ахнула, сделав неловкий разворот, смазанный на троечку, все же потеряла равновесие, и буквально влетела мне в грудь. Я рефлекторно схватил её за талию, крепко прижал к себе, чтобы не упала. И задохнулся. От нее веяло чем-то сладковато-весенним. Манящим таким.

Аня вскинула голову.

Все такая же красивая. Глаза большие, чистые-чистые. Как горное озеро, нетронутое человеком. Только грустные почему-то.

Что тебя тревожит, Аня?

Счастлива ли ты с ним?

Я, вот, не был.

Развелся.

Вернее, жена со мной развелась.

— Ты холодный, Зимин, бесчувственный как самая суровая зима.

И ушла.

Не моя, видно, Герда.

— Ой… — растерянно выдохнула Аня, цепляясь за мои плечи. — К таким маневрам я давно не готова. Но мне, — она поспешно облизнула губы и улыбнулась, — понравилось. Как будто в прошлое вернулась.

Я тоже, Ань.

Я тоже.

Мои ладони всё ещё сжимали её тонкую талию. Мы замерли: лед под коньками едва поскрипывал, а я вдруг понял, насколько близко её лицо. И губы. И взгляд оторвать не мог от них.

Не пялься ты так открыто, Олег!

Заметит же. Для нее вы часу не знакомы. Это у тебя целая эпоха перед глазами.

— Правда, повторить, прямо сейчас, я точно не готова. Я несколько не в том состоянии... — она мотнула головой, — в смысле не в физическом, морально не готова.

И ведь не вырывается. Не отталкивает меня. Даже отстраниться не пытается.

Я тоже не наглею. Поддерживаю только. Хотя она давно уже твердо стоит на ногах и мне очень внезапно хочется понаглеть.

Ты что ж, Зимин, после всех этих лет?

В голове, мутной и какой-то хмельной не находится разумного ответа. Только глаза ее как фары. И сердце стучит, как мотор гоночной. И губы эти. Так и не довелось мне их попробовать.

А теперь она замужем. Не просто чужая девушка. Жена.

Только вот счастливо замужняя дама не обнимается прилюдно с чужим мужиком на катке. Не позволяет ему вот так себя прижимать.

Или я чего-то не понимаю в счастье? И в браке. Хотя, в браке точно не понимаю.

Понимал бы, может свой бы не просрал.

Жалею ли?

Вообще нет.

Я когда развелся, как гора с плеч.

— Могу я тебе, Аня, кофе предложить?

А ты мне расскажешь, что там с твоим моральным не стоянием. Говорят, посторонним легко выговориться.

Синдром попутчика или как-то так.

Я ж вечно в твоей жизни попутчик. Мимо крокодил.

Сейчас вот тоже.

— Я бы чаю выпила, с облепихой!

А раньше какао любила с зефирками. Тренер тебя всегда ругал. Я помню. А ты потом передразнивала ее, кривляясь в беседе с Воронцовым. И брала в буфете двойной горячий шоколад.

Она отстранилась, повертела головой, явно всматриваясь в витрины ближайших кофеен.

— Интересно, подают у них такой? Я впервые во Франции, а вы? Обычно по морям в отпуск ездила…

— А я уже бывал. Уверен, что чай найдется. Ну не может быть, чтоб во всем Париже не было чаю с облепихой, да?

Я для тебе хоть весь город объеду, хочешь?

Пришлось выпустить ее из объятий.

Не хотелось.

Странное дело. Давно уже забылось, отболело. Перешагнул я уже тот рубеж,страниц сколько перелистнуть в своей книге жизни. И вдруг не хочу ее из рук выпускать.

Мы вышли к раздевалке, сели на скамью.

— Давай номерок, схожу получу вещи нам.

Как-то само собой перескочилось на “ты”, пока была в моих руках. Аня не возражала вроде и я не стал исправляться. Возвращаться теперь к “вы” было уже глупо.

Я протянул руку, ожидая ключ от шкафчика.

— Обещаю не сбегать с твоими вещами. — Я стукнул мыском своего ботинка от коньков об ее изящные фигурные. — Да и не мой размерчик. Маловато будет.

— Вот, — Аня протянула кругляш и рассмеялась. А мне от ее открытого смеха так почему-то тепло внутри стало. Сказал бы кто, чего вдруг. — Твои часы стоят больше всех моих пожиток. Это я чтоб риски сразу определили. Невыгодное я дело.

Это кто же тебе такое сказал, что ценность женщины измеряется ценностью ее шмоток, Аня? Не муж твой распрекрасный случайно? У этого-то со школы все только толщиной кошелька и мерилось.

Наверное надо бы улыбнуться в ответ, но я так и не научился нормально. Чтоб не казаться маньяком-шизофреником.

— Это всего лишь часы, Аня. Я не привык мерить людей деньгами.

Звучало как-то странно. Я поморщился сам себе и ретировался по-быстрому, махнув ключом, мол сейчас туда-обратно.

Да что ты, Зимин. С людьми разучился разговаривать?

С людьми, может, и нет. А с ней…

С ней как будто все заново. Как будто тот, прежний Олежка не остался в далёком прошлом.

Я вернулся с вещами, поставил ее ботильоны на пол, положил на скамью пальто. Присел на корточки рядом:

— Позволишь помочь? — пальцами уже за шнуровку коньков взялся, а коленями ботинок сжал, чтоб не елозил туда-сюда.

— Оу, — она дернула ногой, но ретироваться было поздно. — Это очень... неловко. Спасибо... — я взглянул на нее снизу вверх и заметил, с какой тоской, болью даже она наблюдала за моими руками и неожиданно совершенно выдала: — Надо же, мне муж за все время как встречались, ни разу коньки не шнуровал. А потом я бросила.

— Мужа?

И какая-то странная надежда в душе. Ну вот откуда она вообще? И мысли эти дикие. Да быть не может.

И с чего ты вообще об этом думаешь, Зимин? Просто доказать себе, что смог? Или Воронцова носом ткнуть в дерьмо?

Ты же не такой, Олег. Ты ж любил ее до трясучки. Помнишь?

И ведь помнил. И чем больше с ней сейчас говорил, тем ярче помнил.

Я ж знаю, что замужем она. Воронцов с его фирмой мне уж сколько лет глаза мозолит с ленты новостей. А теперь, вот, напрямую закусились. Я ж потому и уехал в другой город, чтоб подальше. Не видеть чтоб.

И вот. Свела судьба.