Метка Луны

Пролог. Последний вздох охотника

Я никогда не думал, что буду бежать, прижимая к груди собственного сына, пока за моей спиной догорает дом, а в снегу остаётся лежать его мать.

Но вот я здесь.

Ночь. Лес. Луна — предательски яркая, заливающая всё мертвенным серебром, тем самым серебром, которое я когда-то носил с гордостью. Она освещает дорогу и мне, и им. Охотникам. Моим бывшим братьям.

Ветки хлещут по лицу — ольха, я узнаю́ её запах даже сейчас, даже в этом аду. Кора горькая, терпкая. И кровь. Моя кровь на снегу, капли чёрные в лунном свете. Я не чувствую боли. Только холод. Только ужас, скрутивший внутренности в тугой узел, который не развязать.

Младенец на моих руках молчит.

Это неестественное молчание — он не плачет, не хнычет, не издаёт ни звука. Его глаза распахнуты, и в них отражается луна. Зелёные глаза. Как у неё. Как у Катерины. Он молчит, как молчат волчата в логове — инстинктивно, древне, зная, что тишина означает жизнь. Его маленькое тельце прижато к моей груди, и я чувствую, как бьётся его сердце — быстро-быстро, птичьей дробью.

Я спотыкаюсь о корень, и воспоминание ударяет под дых.

Её тело на снегу. Серебряные клинки, торчащие из груди, из живота — охотники не рисковали, они знали, кого убивают. Волчицу из древнего рода. Мою жену. Мою пару. Три клинка. Я считал их, пока бежал к чёрному ходу. Три. Чтобы наверняка.

Она успела только одно: сунуть мне в руки Артура и толкнуть к двери. Её ладони были горячими, почти обжигающими — волчья кровь всегда горячее человеческой. «Беги. Спаси его. Он не человек, Михаил. Он — наше будущее».

Я побежал.

Я, Михаил Волков, охотник «Серебряного Клинка», чьи руки были по локоть в серебре и волчьей крови, бежал, спасая полукровку-сына от своих же бывших братьев. Я считал убийство оборотней доблестью. Я верил в это всем сердцем. Пока не встретил её.

Катерина.

Она всегда пахла хвоей и дымом, даже в человеческой форме. Даже в нашу первую ночь, когда я ещё не знал, кто она. Я помню ту ночь — осенний лес, костёр, она вышла из темноты, и я подумал: «Слишком красивая для случайной встречи». Она села у огня, протянула руки к теплу и посмотрела на меня. Глаза зелёные, с золотыми искрами глубоко внутри. Я не понял тогда. Не захотел понять.

А когда понял — было уже поздно. Я уже любил её.

Сзади — крики. Они приближаются. Я слышу лай собак, специально натасканных на волчий запах. Артур пахнет волком. Па́хнет ею. Даже сейчас, младенец, он несёт в себе эту дикую, древнюю кровь, и никакое серебро, никакие амулеты этого не скроют. Собаки чуют его. Они всегда чуют волка.

Я продираюсь через овраг, падаю, скатываюсь по обледенелому склону, прикрывая сына своим телом. Лёд режет щёку. Снег набивается в рот. Артур всё ещё молчит. Только смотрит. И в этом взгляде — ни страха, ни плача. Только ожидание. Будто он уже знает, что этот мир встретит его кровью и серебром.

Мы выбираемся на дорогу. Гравий под ногами, впереди — огни города. Жёлтые, тёплые, человеческие. Я задыхаюсь, лёгкие горят, но останавливаться нельзя. Я знаю, как работают охотники. Они будут идти по следу, пока не найдут. Пока не добьют. Методично. Профессионально. Так, как я сам когда-то шёл по следу десятков оборотней.

Я смотрю на Артура. Маленькое, совершенное лицо. Чёрные волосики, уже густые, как у матери. И эти глаза — зелёные, с золотыми искрами. Наследие, которое не спрятать. Наследие, за которое его будут травить всю жизнь.

Что мне делать? Куда бежать? У меня нет никого. Все, кого я знал, либо мертвы, либо охотятся на меня. Мои бывшие товарищи теперь мои палачи. Гильдия не прощает предательства, а я совершил худшее из возможных: я полюбил врага. Я лёг с волчицей. Я породил полукровку.

И я ни о чём не жалею.

Кроме одного: что не смог защитить её.

Дорога приводит меня к окраине. Богатый район, особняки за высокими заборами. Я знаю это место. Здесь живёт человек, который когда-то был моим другом. Единственный, кто не пошёл в Гильдию до конца. Единственный, кто знает, что оборотни — не просто звери. Виктор. Он ушёл из «Серебряного Клинка» за год до того, как я встретил Катерину. Сказал, что не может больше. Что война с волками — это бесконечная мясорубка, в которой нет правых. Тогда я считал его слабаком. Теперь я понимаю.

Я останавливаюсь у кованых ворот. Фонарь над входом горит тёплым жёлтым светом. Такой обычный, человеческий свет. Не серебряный, не лунный. Просто лампочка. И этот свет кажется мне сейчас самым прекрасным, что я видел в жизни.

Артур начинает хныкать. Впервые за всю ночь. Словно чувствует, что я собираюсь сделать.

— Тш-ш-ш, — шепчу я, прижимая его крепче. Губами касаюсь его лба. Кожа пахнет молоком и Катериной. И волком. Всегда будет пахнуть волком. — Тш-ш-ш, маленький. Так надо.

Я снимаю с шеи серебряный амулет. Тот самый, что Катерина надела на меня в нашу первую ночь. Волчья голова, выгравированная на диске. Символ её рода — Кровавого Лунного Дома. Металл всё ещё хранит тепло моего тела, но под пальцами он кажется ледяным. Серебро всегда холодное. Особенно для волков.

«Это защитит тебя от моей стаи, — сказала она тогда, застёгивая цепочку на моей шее. — Они не тронут того, кто носит знак Кровавого Лунного Дома».

Не защитил. Ни от её стаи, ни от моей.

Но сейчас он может защитить Артура. Амулет подавляет волчью сущность. С ним он будет пахнуть слабее. С ним он сможет прятаться. С ним он выживет.

Я надеваю амулет на шею сына. Цепочка слишком длинная, диск утопает в пелёнках. Металл касается его кожи, и Артур вздрагивает — впервые за всю ночь издаёт звук, короткий, удивлённый. Его пальчики сжимаются вокруг диска. Он держит его. Будто понимает.

— Вот так, — шепчу я. — Держи. Это всё, что у тебя есть от неё. И от меня.

Я достаю из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги — единственное, что успел схватить, когда Катерина толкнула меня к двери. Прислоняю бумагу к забору и пишу, коряво, дрожащей рукой. Буквы прыгают, но я стараюсь, чтобы они были разборчивыми: