Метка тьмы

Тот, кто остался

Охотник сидел в доме, который теперь казался ему зияющей пустотой. Каждый предмет, каждая пылинка, хранила её отпечаток. Он боялся дышать, боялся сдвинуть что-либо с места, словно любое движение может стереть последние следы её присутствия. Этот дом, когда-то наполненный её смехом, её упрямством, её жизнью, теперь был всего лишь склепом его воспоминаний.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Теперь он был на её месте.

Вспомнилось, как он впервые прибыл в её город, заражённый до основания мелкой, докучливой нечистью. Он методично обходил дом за домом, уничтожая скверну, не оставляя камня на камне от гнёзд паразитов. И вот он добрался до её особняка — некогда красивого, а ныне печального и запущенного, с потемневшими ставнями и садом, захваченным сорняками.

Местные жители, которых он спас, качали головами: «Хозяйка вас не пустит. Она… нелюдима». Он ожидал увидеть на пороге сварливую старуху, изъеденную ненавистью ко всему миру.

Но дверь открыла она.

Молодая. Невероятно красивая, даже сквозь паутину истощения. Щёки впали, кожа была прозрачно-бледной, а под огромными, слишком яркими глазами залегли глубокие, синюшные тени. Она была худой до хрупкости, словно порыв ветра мог её сломать. И от неё веяло таким ледяным, безразличным отчаянием, что у него сжалось сердце.

— В вашем доме пожиратели сил, — заявил он без предисловий, его голос прозвучал грубовато на фоне её хрупкости. — Они высасывают из вас жизнь. Если не остановить их, они иссушат вас до последней капли.

Она даже не взглянула на него, её взгляд был устремлён куда-то в пустоту за его спиной.

— Мне не важно, — её голос был тихим, плоским, без единой эмоции. Казалось, она уже давно смирилась с своей участью.

— Но это… — он попытался найти слова, чтобы достучаться до неё, — это мучительная смерть. Медленная. Они сводят с ума своими шёпотами, прежде чем убить.

— Мне. Не. Важно, — повторила она с той же ледяной отстранённостью, будто говорила о погоде.

— Я не причиню вам неудобств, — он сделал шаг вперёд, пытаясь поймать её взгляд. — Просто позвольте мне сделать свою работу. Я уничтожу их, и всё. Вы даже не заметите.

— Нет.

И тяжёлая дубовая дверь захлопнулась прямо перед его носом, оставив его в полном недоумении на пороге.

Но Маркус не сдался. Он возврнулся на следующий день. И на следующий. Иногда она не открывала, и он часами сидел на крыльце, вслушиваясь в тишину дома, пытаясь уловить шорох нечисти за дверью.

Он говорил с ней через дверь, рассказывая о своих походах, о других спасённых домах, о глупостях, лишь бы нарушить гнетущую тишину, что окутала особняк. Он чувствовал, как её безразличие медленно, по крупицам, превращается в раздражение, а затем в молчаливое, усталое любопытство.

И тогда однажды, в холодный дождливый вечер, дверь снова открылась. Она стояла на пороге, такая же бледная и хрупкая, но в её глазах уже не было пустоты. В них читалась усталая покорность и тень того упрямства, которое он узнает и полюбит позже.

— Ладно, — сказала она Её голос был плоским, безразличным, будто она соглашалась на стоматологическую процедуру. — Можешь уничтожить всех. Кроме того, что за камином в гостиной.

Маркус, уже привыкший к её странностям, всё же не смог сдержать удивления.

— Вы… их видите? — он переступил порог, и его взгляд скользнул по безупречно чистым, но мёртвым комнатам. Здесь пахло воском и пылью, но не жизнью. Просто скорлупа.

Алексия, не удостоив его ответа взглядом, молча прошла в гостиную и уселась в высокое кресло прямо напротив камина, в котором, несмотря на тепло, тлели угли. Она обхватила себя руками, словно замерзая.

— Вижу, — наконец ответила она, уставившись в потухающие угли.

— Почему же вы тогда не в Цитадели? — вопросы посыпались из него, нарушая все правила профессиональной дистанции. Его интересовала уже не только нечисть. — Как давно это с вами? Что еще вы видете?

— Вы обещали не мешать мне, — холодно напомнила она, не меняя позы. Её пальцы впились в тонкую ткань рубашки.

Маркус сдался, подняв руки в мнимом умиротворении.

— Хорошо. — Он направился к лестнице, чувствуя на спине её тяжёлый, отсутствующий взгляд.

— Только ничего не трогайте, — её голос донёсся ему вслед, и в нём впервые прозвучала слабая, но чёткая нота предупреждения.

Работа была быстрой и привычной. Нечисть в доме оказалась слабой, почти дезориентированной, словно её уже кто-то до него основательно потрепал. Спускаясь по лестнице, он услышал тихий, монотонный голос Алексии, доносящийся с кухни.

— …да не дрожи ты так. Я же сказала. Тебя не тронут.

Маркус замер в дверном проёме. Картина, открывшаяся ему, была нереалистичной. Алексия стояла спиной к нему, а перед ней, у стола, колыхался сгусток живой, голодной тьмы. Он пульсировал, тянулся к ней тонкими, дымчатыми щупальцами, и она… позволяла ему это. Она говорила с ним так, как говорят с напуганной собакой, абсолютно спокойно, в то время как тень буквально пила её силу.

— Я всё, — голос Маркуса прозвучал громче, чем он планировал.

Алексия резко обернулась, инстинктивно закрывая собой тварь. В её глазах мелькнула не просьба, а вызов.

— Теперь вы больше не будете тревожить меня?

— Буду, — ответил он, и это решение созрело в нём в ту же секунду. Оно было иррациональным, нарушающим все протоколы, но он не мог просто уйти.

— Зачем? — в её голосе впервые появились нотки искреннего, почти детского недоумения.

— Он пьёт вашу жизнь! — Маркус не сдержался, его рука снова потянулась к рукояти клинка. — Неужели для вас это не важно?

— Не важно. Он мой друг, — её ответ прозвучал с леденящей душу простотой, как констатация факта.