Метка тьмы

P.S.

Дэвид вернулся в свой дом — не в логово, не в укрытие, а в дом. Тот самый, что он когда-то, ещё будучи человеком, приглядел в небольшом городке на тихой улочке, мечтая о будущем с Алексией. Теперь он его выкупил. Для всех соседей он был просто молчаливым, немного странным, но приятным молодым человеком, который любит уединение. Мир, который он когда-то потерял, теперь лежал у его ног, и он с жадностью впитывал каждую его крупицу.

У него была плоть. Настоящая, плотская, осязаемая. Он почти не пользовался своей демонической сущностью, бережно храня её в глубинах своего естества, как драгоценный и опасный артефакт. Ему до головокружения нравилась его новая, старая жизнь. Он заново учился чувствовать: вкус спелого яблока, взрывавшийся на языке сладостью и кислинкой; шершавость страниц старой книги под подушечками пальцев; упругий ветер, который трепал его волосы и щипал щёки, заставляя кожу покрываться мурашками. Даже холод, который раньше заставлял его ёжиться и который его демоническая природа отвергала, теперь казался ему пикантным, живительным ощущением, напоминанием о том, что он живой. Он даже не догадывался, что просто быть человеком может быть таким сладостным, таким насыщенным чувствами чудом.

Конечно, это была иллюзия, искусно созданная им самим. Настоящего, грызущего под ложечкой голода он не чувствовал — его тело не требовало пищи, лишь периодически подпитывалось энергией. Он не знал истинной усталости, которая валит с ног, и не мог погрузиться в объятия сна. Но даже эти мелкие несовершенства не могли омрачить его радости. Они были частью игры, частью великой мимикрии, к которой он стремился.

У него была цель. Великая, всепоглощающая. Встретить Алексию, когда её душа переродится вновь. Он скупал книги — древние фолианты по некромантии, трактаты о реинкарнации, карты тонких миров, всё, что могло хоть на йоту приблизить его к ней. Он был одержим, и эта одержимость давала ему силы.

Тень, что он когда-то выпустил из артефакта — последний сгусток энергии Алексии, её боли и одиночества, — теперь постоянно жалась к нему, как верный, но тоскливый пёс. Он машинально опустил руку, позволяя ей пить из него силы, подпитывать своё призрачное существование. Тень издала едва слышное, похожее на кошачье мурлыканье потрескивание, и он почувствовал слабый отклик — эхо её привязанности, смешанное с его собственной энергией.

Ночь застала его за чтением особенно сложного манускрипта о «метках перерождения». В доме царила благословенная тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием поленьев в камине и шелестом страниц. Внезапно эту идиллию разорвал тихий, пронзительно жалобный писк.

Дэвид вздрогнул, словно от удара током, и книга сама собой захлопнулась у него на коленях.

Тень, обычно аморфная и спокойная, металась по комнате в слепой панике. Её форма, обычно дымчатая и послушная, рвалась и клубилась, как дым от внезапно вспыхнувшего пожара. От неё исходили волны такого чистого, животного ужаса и боли, что у Дэвида похолодело внутри. Это было физическое ощущение — ледяной ком встал в горле, а по спине пробежали мурашки.

— Что с тобой? — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным шепотом. Он поднялся с кресла, движения стали резкими, деревянными. Он протянул руку, пытаясь успокоить, поймать её, но пальцы проходили сквозь дрожащую субстанцию, не встречая ничего, кроме леденящего холодка. — Успокойся. Всё хорошо. Всё хорошо, — он повторял это как заклинание, но внутри него самого нарастала паника.

Но тень не успокаивалась. Она буквально таяла на глазах, её очертания становились прозрачными, рваными, как дырявая ткань. В груди Дэвида сжалось ледяное кольцо страха. Это было последнее. Последняя ниточка, связывавшая его с Алексией, с её прошлым, с её существованием в этом мире. Крошечная, искажённая, но часть её. Он не мог позволить ей исчезнуть. Не мог снова потерять её.

— Держись! — его голос сорвался на низкий, хриплый рык, полный отчаяния и команды. Инстинкт взял верх над разумом. Он сконцентрировался, и из его ладоней хлынул поток тёмной, густой, почти жидкой энергии — его собственной демонической сущности, его жизненной силы. Он направлял её на тень, пытаясь заткнуть дыры, стабилизировать, насытить, остановить неумолимый распад. — Я не дам тебе уйти! Я не позволю!

Тень жадно поглощала энергию, но это было похоже на попытку наполнить дырявый сосуд. Сила утекала в никуда. Казалось, существо горит изнутри невидимым пламенем. И вдруг её контуры резко сжались, сгустились, стали неестественно яркими, ослепительно-белыми, как раскалённый добела металл. По комнате распространился резкий запах озона, палёной плоти и электрической бури.

Внезапно тень вспыхнула чистым, безжарким, но ослепительно ярким пламенем. Свет был настолько ярок, что Дэвид инстинктивно зажмурился, отшатываясь и прикрывая лицо рукой. За веками плясали кровавые пятна.

Когда свет погас, оставив после себя звон в ушах и слепые пятна, Дэвид медленно открыл глаза.

На полу, на том самом месте, где секунду назад билась в агонии тень, сидела маленькая девочка.

Ей было на вид лет пять. Растрёпанные медные волосы, цвета осенних листьев, большие, бездонные голубые глаза, смотрящие на мир с наивным любопытством и лёгкой, животной испуганностью. Она была совершенно реальной, плотской, живой. На ней было простенькое платьице, словно сотканное из остатков туманной субстанции, напоминающее о её призрачном происхождении.

Дэвид застыл, как вкопанный. Его разум, обычно острый, отказался обрабатывать информацию. Он не дышал, не моргал, просто смотрел на девочку, чувствуя, как в нем бушует ураган из противоречий. От неё исходило знакомое, до боли родное эхо энергии — то самое, что было в тени, но теперь бесконечно более чистое, яркое, звонкое и... живое. И в то же время — что-то новое, жаркое, пахнущее солнцем и пеплом.