Метод Полоцкого

II

В осеннем семестре пятого курса цикл психиатрии длился две недели.

Занятия проходили в холле острого женского отделения психиатрической больницы, и в конце каждого из них была клиническая демонстрация: нам приводили пациентов, чьё болезненное состояние соответствовало изучаемой теме, и вместе с преподавателем мы воочию наблюдали то, о чём накануне читали в учебнике.

19 ноября — эта дата запомнилась мне в связи с обстоятельствами, которые, как я наивно полагала, к происходящему не имели отношения, — мы разбирали эндогенные психические расстройства. Шизофренические и биполярные психозы, представляющие данную категорию, наверняка известны даже далёкому от медицины читателю.

Возникновение их не объясняется воздействием внешних вредностей: инфекций, отравлений, травм — или душевными потрясениями от житейских бед. Нет, эти болезненные состояния, как считается, развиваются по каким-то внутренним, не вполне понятным механизмам, порою без всякого повода, на ровном, казалось бы, месте и облекают всё внутреннее бытие в пучину аффекта или хаос психоза.

После обсуждения темы в качестве наглядной клинической иллюстрации была приглашена пациентка Л. с диагнозом «шизофрения». Ей оказалась темноволосая девушка хрупкого телосложения, в целом ничем не примечательная, не отличающаяся от сверстниц, живущих самой обычной жизнью, за исключением одного обстоятельства: она лежала в психиатрической больнице и имела диагноз, в глазах большинства «нормальных» людей отгораживающий её от общества надёжнее любых стен.

Синий с узорами больничный халат, небрежно запахнутый, был ей велик, и из-под него выглядывала длинная белая рубашка. Волосы растрёпанные, нечёсаные, кое-как завязанные в хвост. Сползающие тёплые чулки и большие, явно не с её ноги, стоптанные тапочки.

Выйдя к нам из отделения в сопровождении ординатора, чьи самоуверенность и важность, читавшиеся во всём облике, вселяли невольное уважение, пациентка послушно села в кресло, указанное преподавателем, не взглянув ни на него, ни на нас — любопытствующее сборище белых халатов. Туманный взор её серых глаз был устремлён куда-то в непроглядную даль, сквозь пространство, как если бы она о чем-то глубоко задумалась или замечталась.

Подробности беседы с ней я опущу, поскольку на следующий же день нас отправили на курацию — самостоятельное наблюдение за больным для написания экзаменационной истории болезни, — и мне досталась именно эта пациентка. Тогда я сочла это счастливой случайностью, но теперь-то понимаю, сколь наивно было так полагать.

Итак, я обрадовалась, поскольку хорошо помнила рассказ больной, а также последующее обсуждение её анамнеза и психического статуса с преподавателем. Таким образом, мне оставалось только уточнить некоторые сведения и задать дополнительные вопросы, указанные в схеме написания истории болезни, — и дело готово. Пятёрка обеспечена.

Запираемая на ключ дверь в отделение, в холле которого мы занимались, отворилась, и вместе с одногруппниками я очутилась в длинном коридоре, по одной стороне которого располагались палаты, а по другую — столовая, где и должна была проходить курация.

Свою пациентку я обнаружила не сразу, в одной из дальних палат. Она сидела на кровати, сложив руки на коленях и опустив голову, между тем как многие другие переговаривались между собою или расхаживали по отделению. На беседу она согласилась, равнодушно пожав плечами, и послушно последовала за мной в столовую.

Как и в прошлый раз, на вопросы она отвечала безучастно, будто речь шла вовсе не о ней. На лице не отражалось никаких эмоций, а взгляд был устремлен сквозь суетную завесу материального мира, в иные, недоступные никому, кроме неё, сферы.

Многое из её рассказа было для меня слишком знакомым, чересчур понятным, и, с интересом изучая её однообразную позу и маскообразное лицо, стараясь запомнить каждое слово (записывать при пациентах нам не разрешалось, дабы не возбуждать их подозрительность), я всё больше проникалась к ней симпатией и сочувствием.

Я позволю себе по памяти воспроизвести анамнез её жизни и болезни, составленный мною для экзаменационной истории. Хотя сведения эти конфиденциальны и не подлежат распространению, читатель может не сомневаться, что у меня имеются на то достаточно веские основания, о которых я своё время не премину поведать.

Пациентка Л. на тот момент была девятнадцати лет от роду — немногим младше меня. Никто из родственников психическими заболеваниями не страдал, насколько это ей было известно — и если она не обманывала. Впрочем, даже будучи совершенно искренними, большинство людей вряд ли могут с полной уверенностью делать подобные заявления, ибо знают о своей родословной постыдно мало.

Л., как и я, между прочим, была единственным ребёнком в семье, и у родителей наших улавливалось некое сходство душевных складов и занятий. Впрочем, ни ей тогда, ни мне сейчас сказать о них особо нечего, ибо их запечатлённые в памяти и в скупых строках истории болезни образы тусклы и призрачны, как позабытый сон.

А вот сам анамнез я помню отчётливо во всех деталях, большая часть которых имеет значение лишь на бумаге и совершенно игнорируется в практической работе рядового психиатра. Странно, право: чужую история, написанную на пятом курсе, помню наизусть, в то время как многие подробности собственной жизни стоят в голове невнятным туманом, в котором ничего не разобрать…

Может статься, одна из причин — странная схожесть наших судеб? Схожесть скрытая, внутренняя, неуловимая подчас, но пугающая своей несомненностью: всецелое совпадение переживаний и душевных устремлений при различии обстоятельств.