Метод Полоцкого

IV

Закончились занятия по психиатрии, в высшей степени успешно — и не в последнюю очередь благодаря хорошо написанной истории болезни — был сдан экзамен, после чего мой интерес к данному предмету нисколько не уменьшился.

Однажды вечером, в конце февраля, готовя сообщение для кружка и блуждая по просторам интернета в поисках подходящих статей, я случайно наткнулась на запись в онлайн-дневнике с известного сайта, моментально приковавшую моё внимание по какой-то смутной, неосознаваемой причине.

Это была пространная заметка о переживаниях человека в состоянии онейроидного помрачения сознания; богатый язык и своеобразный романтически-возвышенный стиль выгодно отличали её как от сухого изложения учебного пособия, так и от рассказов пациентов, встречавшихся мне на психиатрических форумах. В том, что здесь описан результат непосредственного самонаблюдения, сомневаться не приходилось.

Дневник, автор которого называл себя Лено́р и явно восхищался творчеством Эдгара По, чрезвычайно походил на мой собственный, который я ещё в школьные годы вела на этом же сайте: мрачный, в тёмных тонах, иллюстрированный изображениями зловещих чащоб и угрюмых скал, залитых лунным светом полуразрушенных надгробий и сумрачных средневековых замков. И на фоновом иссиня-чёрном рисунке — горная гряда, отражённая в зеркально гладкой льдистой поверхности неба.

Но вместо пустопорожних подростковых причитаний о бренности человеческой жизни и собственном ничтожестве, которыми обычно полнятся подобные дневники, здесь размещались весьма оригинальные, хотя порой слишком уж запутанные рассуждения автора по поводу прочитанных книг и статей, новых открытий и теорий из самых разных областей знания.

А ещё были пронизанные скорбью отчуждения таинственные стихи, полные сокровенных смыслов за печальной мелодией слов. Они таили туманные намёки на некие неназываемые истины, коренящиеся в самой природе человеческого разума, которые упорно отвергаются здравым смыслом и общепринятой логикой.

Будучи увлечена чтением, я совсем забыла о необходимости дальнейшего поиска информации для доклада, как и о том, что собиралась лечь спать пораньше.

Интересы автора во многом совпадали с моими, но познания, пожалуй, были гораздо шире и глубже. Психология, астрономия, философия, физика, преподнесённые в виде эссенции идей, стали отрадой для ума, жаждущего знаний, а цитаты из трудов Парацельса и Альберта Великого, соседствующие с пространными рассуждениями Дэвида Дойча и Колина Уилсона, освежали застоявшийся разум, словно глоток кристальной воды из ледяного источника в жаркий день.

Остановилась я далеко за полночь и в состоянии глубокого интеллектуального и духовного удовлетворения легла спать; заснуть, впрочем, мне не удалось в связи с неугомонностью перепрыгивающих друг через друга мыслей. В памяти то и дело всплывали отрывки только что прочитанного, припомнилась также первая увиденная мною в дневнике запись, а в связи с нею — недоделанный доклад…

И тут меня словно ударило током — я даже подскочила на кровати, не сразу сообразив, что произошло.

Это была мысль, что неотвязно крутилась в голове, пока я читала дневник, но не находила подступа к сознанию — она поразила меня теперь подобно грому.

Обилие цитат из литературы философского и оккультного содержания, увлечение астрономией, алхимией и квантовой механикой, название моего города, указанное среди информации автора о себе, упомянутое вскользь в одной из заметок пребывание в психиатрической больнице, и, наконец, смутно знакомое — потому и привлёкшее моё внимание — описание онейроидного помрачения сознания, имевшего место в прошлом году, судя по дате, обозначенной в дневнике, — всё это вкупе с именем Ленор не оставляло сомнений, что автор дневника и пациентка Л. — одно лицо.