Мезальянс по собственной воле.

Глава 2.

Глава 2

Ночь в трактире оказалась не тёмной, а вязкой.
Мэри просыпалась несколько раз — не от шума, а от тела. Оно напоминало о себе тупыми, настойчивыми толчками боли, будто проверяло: здесь ли хозяйка, не ушла ли куда-то, не бросила ли его на произвол судьбы. В такие минуты она лежала неподвижно, считала вдохи и выдохи и думала о практичном: сколько времени можно провести в пути без полноценного отдыха, сколько — без горячей еды, сколько — без сна. Ответы были неприятными, но честными.
Под утро боль притупилась. Осталась усталость — глубокая, как колодец.
Мэри встала ещё до рассвета. В комнате было холодно, пахло сыростью и вчерашним дымом. Она умылась, задержав руки в воде дольше обычного — холод бодрил и собирал мысли в кулак. В зеркале над умывальником отражалась та же девушка в простом платье, но взгляд у неё был уже другой: не беглый, не испуганный, а цепкий. Такой, каким смотрят на местность перед долгой дорогой.
Она съела остаток хлеба, запила водой, аккуратно уложила шкатулку и книги. Деньги пересчитала ещё раз — не потому, что сомневалась в себе, а потому что цифры успокаивали. Цифры не лгут, если ты умеешь их читать.
Внизу трактир просыпался. Кто-то ругался, кто-то смеялся слишком громко для раннего часа, кто-то молча жевал, глядя в стол. Мэри выбрала место у стены, спиной к ней — привычка выживальщика, а не аристократки. Заказала простую кашу и горячий напиток, похожий на слабый кофе. Пахло обжаренными зёрнами, жиром и мокрой одеждой.
Она слушала.
Язык был знакомый и одновременно чужой — интонации другие, слова иногда цеплялись за слух, как репьи. Она не вслушивалась специально, но улавливала главное: направления, цены, жалобы, имена городов. Люди говорили о дороге, о лошадях, о погоде. О политике — осторожно, полушёпотом. О княжестве — с иронией и без уважения. Это было полезно.
После завтрака она нашла кучера — того же самого. Он сидел у конюшни, проверял упряжь и выглядел так, будто ночь для него была короче, чем для остальных.
— Мы едем дальше, — сказала Мэри без приветствий. — В сторону Бадена. И без лишних остановок.
Он посмотрел на неё внимательно, оценивающе.
— Дорога длинная. И не вся безопасная.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я плачу.
Она протянула ему монету. Он взял, не торгуясь. Это означало, что он понял главное: перед ним не барышня, а клиент.
Дорога за трактиром пошла вверх, потом нырнула в тень. Камни сменились утрамбованной землёй, воздух стал прохладнее. Мэри сидела внутри экипажа, придерживая шкатулку коленями, и смотрела в узкое окно. Пейзаж менялся медленно, но заметно: море отступало, холмы становились мягче, зелени — больше. Здесь уже пахло не солью, а травами и влажной землёй.
Она открыла одну из книг — ту, что была о дорогах. Бумага шуршала, буквы плыли сначала, но потом глаз привык. Она читала не подряд, а выхватывая куски: названия, расстояния, примечания. Где опасно, где людно, где можно затеряться. Книга не давала уверенности — она давала ориентиры. Этого было достаточно.
В полдень они остановились у постоялого двора — не трактира, а именно двора: с колодцем, сараями, людьми, которые не задают вопросов, если ты платишь. Мэри спустилась на землю осторожно — тело ныло, как после долгой работы. Она поймала себя на мысли, что начинает двигаться медленнее, чем вчера, и это её не обрадовало. Не страх — раздражение.
Она купила горячий суп, кусок хлеба и яблоко. Ела медленно, прислушиваясь к себе. Живот снова тянул, но не так, как при болезни. Это ощущение было странным, непривычным, словно внутри что-то жило своей жизнью, не спрашивая разрешения. Мэри отмахнулась от мысли — не время. Усталость, стресс, побои. Всё объяснимо.
Дальше дорога стала хуже. Экипаж трясло, кучер ругался вполголоса. Несколько раз им приходилось уступать путь другим — торговцам, военным, каким-то важным господам с охраной. Мэри каждый раз опускала глаза и делала себя незаметной. Она умела. Детдом научил: хочешь пройти — стань фоном.
К вечеру они остановились снова. Маленькая деревня, несколько домов, трактир с облупленной вывеской. Здесь было тише. Мэри сняла комнату — снова наверху, снова с замком. Снова привычный ритуал: еда, вода, пересчёт денег, проверка дверей.
Она раскрыла книгу о законах и обычаях. Читала внимательно, с карандашом в руке, делая пометки на полях — привычка, от которой не избавляются. Здесь не было ничего конкретного про неё — но было общее: как смотрят на женщин, путешествующих в одиночку; где спрашивают документы; где нет. Где можно сослаться на родню. Где — на службу. Где — на вдовство.
Вдовство она отложила как крайний вариант. Пока лучше быть «родственницей, едущей к семье».
Ночью ей стало плохо. Не резко — медленно, подло. Сначала потемнело в глазах, потом накрыла слабость. Она села на кровати, опустив ноги на пол, и поняла, что пол плывёт. Сердце билось глухо, неровно.
— Чёрт, — выдохнула она и закрыла глаза.
Она не звала никого. Не потому, что гордая — потому что знала: чужие люди — это вопросы. Она дождалась, пока приступ пройдёт, выпила воды, легла. Сон был тяжёлым, без снов.
Утром она проснулась с ощущением, что тело больше не принадлежит только ей. Мысль была странной, почти нелепой, и Мэри её оттолкнула. Потом.
Дорога продолжилась. День за днём — короткие переезды, ночёвки, еда на ходу, разговоры вполуха. Она начала лучше понимать речь, ловить оттенки. Иногда ловила на себе взгляды — мужские, оценивающие, женские — любопытные. Она держалась ровно, не вызывая, но и не прогибаясь.
Когда показались первые признаки курорта — ухоженные дороги, экипажи получше, люди в одежде дороже, — Мэри поняла, что они близко. Баден встретил их шумом, запахом минеральной воды и ощущением временности: здесь никто не задерживался навсегда, и именно поэтому здесь было безопаснее.
Она расплатилась с кучером, не торгуясь. Он посмотрел на неё с уважением — без улыбки.
— Удачи, — сказал он просто.
— И тебе, — ответила она.
Город жил своей жизнью: гуляющие, музыканты, лавки, смех. Мэри сняла комнату в доме, где сдавали без лишних расспросов, заплатила вперёд. Комната была светлая, с окном на сад — настоящий, ухоженный, с дорожками и клумбами. Она задержалась у окна дольше, чем собиралась, разглядывая посадки. Руки зудели — профессионально.
— Потом, — сказала она себе. — Всё потом.
Она разложила вещи, спрятала деньги, книги положила рядом. И только тогда позволила себе сесть и просто дышать. Она была не в безопасности — но дальше от опасности, чем вчера. Это считалось прогрессом.
Вечером ей снова стало плохо. На этот раз сильнее. Мир качнулся, и она едва успела сесть. Сердце колотилось, в ушах звенело.
— Ладно, — сказала она вслух, упрямо. — Хорошо. Я не дура.
Она постучала к хозяйке дома и попросила врача. Не с истерикой — спокойно, как человек, привыкший решать проблемы.
Врач пришёл быстро. Немолодой, аккуратный, с холодными руками. Осмотрел, задал несколько вопросов, нахмурился.
— Вам нужно больше отдыха, — сказал он наконец. — И… покой.
— Это всё? — спросила Мэри.
Он замялся.
— Есть вероятность… — начал он и остановился, словно подбирая слова. — Что вы в положении, сударыня.
Мэри молчала несколько секунд. Слова улеглись не сразу. Она смотрела на врача, но видела не его — дорогу, дворец, фонтан, детдом, свою фирму, сад за окном.
— Вы уверены? — спросила она спокойно.
— Пока — нет, — честно ответил он. — Нужно время. Но признаки… есть.
Она кивнула.
— Хорошо. Спасибо. Я разберусь.
Когда он ушёл, Мэри закрыла дверь и оперлась на неё спиной. Сердце билось ровно. Паники не было. Было понимание: правила снова изменились.
Она подошла к окну и посмотрела на сад. Вечерний свет ложился на листву мягко, почти ласково.
— Значит, так, — сказала она тихо. — Тогда мы будем жить ещё аккуратнее.
Она не улыбалась. Но и страха не было. Только сосредоточенность — как перед большим, сложным проектом, где ошибка стоит дорого, а результат может изменить всё.