Между клятвой и запретом

Часть 1, Родные стены, которые приходится покидать

Упаковывать свою жизнь в картонные коробки — занятие малоприятное. Особенно когда эта жизнь вся умещалась в одной комнате, с треснувшими обоями возле кровати, где я отмечала свой рост, и пятном от зеленки на полу, которое так и не оттерлось. Семнадцать лет. Казалось бы, целая вечность, но сейчас они сжимались в комок старых, пыльных воспоминаний, которые не хотели умещаться в скотче и картоне.

Я с ненавистью вдавила в коробку с надписью «Книги» стопку учебников по дизайну. Моя мечта. Выйти из этого захолустного городка и поступить в столичный институт. Но я представляла это иначе: торжественный отъезд, полный надежд, а не это...это переселение. Как будто меня вырывают с корнем, еще до того, как я успела вырасти.

Мама, сияющая и помолодевшая, уже второй час порхала по дому, запечатывая коробки с кухонной утварью. От нее пахло дорогими духами и счастьем. Таким я ее не видела никогда. После папы, который считал, что любовь измеряется силой удара и градусом в стакане, она наконец-то расправила плечи. И нашла себе нового принца. Алексея.

Я мысленно передернулась. Алексей. Его имя звучало в нашем доме последние полгода как заклинание. «Алексей такой умный», «Алексей такой заботливый», «Мы с Алексеем нашли чудесный дом». И всегда — таинственное: «Ты его полюбишь, дочка, я обещаю. И его сын — замечательный парень, вам будет весело вместе».

«Весело». Вот именно того ощущения у меня и не было. Была тупая, холодная тяжесть где-то под ребрами. Предательство. Да, именно так. Она была счастлива, а я должна была бросить все, что знала, и переехать в чужой дом к чужим людям, делая вид, что это и есть моя заветная мечта.

Я потянулась к полке над столом, где стояла старая, пыльная жестяная коробка из-под печенья. Мое «сокровище». Я открыла крышку. Пахло пылью и детством.

6 лет. Школьный двор.
Осень щедро засыпала землю золотом и багрянцем, но в воздухе пахло не только прелыми листьями, но и детской жестокостью. Петя Карпов, здоровый детина, уже вторую неделю дразнил меня из-за моих рыжих волос, обзывая «морковкой». В тот день он толкнул меня так, что я упала в лужу, испачкав новое платье. Слезы душили горло, мир расплылся в грязном пятне.
И вдруг, между мной и Петей возник он. Марк. Невысокий, но какой-то невероятно твердый.
— Даже трогать ее не смей, — сказал он, и его голос, еще детский, прозвучал как сталь.
Петя попытался что-то сказать, но Марк не отступил. Он просто стоял, сжав кулаки, и смотрел. Петя сдулся, пробормотал что-то невнятное и ушел.
Марк повернулся ко мне. Он не стал говорить «не реви», как делали взрослые. Он просто вытер мои щеки своими шершавыми от песка пальцами и сказал тихо:
— Он дурак. А твои волосы красивые. Как у принцессы из сказки.
И весь мир снова встал на место.

Я провела пальцем по краю коробки. «Как у принцессы». Тогда эти слова казались волшебными. Теперь — просто глупой детской болтовней.

Дальше в коробке лежал пожелтевший пластырь с смешными рожицами.

7 лет. Проселочная дорога за домом.
Мы гоняли на велосипедах, соревнуясь, кто быстрее долетит до старого дуба. Ветер свистел в ушах, а сердце колотилось от восторга. Я обернулась, чтобы крикнуть Марку что-то, и не справилась с управлением. Велосипед занесло, и я кубарем полетела на обочину, усыпанную щебнем.
Боль была острой и жгучей. Я заревела, увидев глубокую ссадину на ключице, из которой сочилась алая кровь. Марк, бросив свой велик, подбежал ко мне с лицом, белым от ужаса.
— Не смотри! — скомандовал он и достал из кармана шoрт тот самый пластырь с рожицами. — Я ношу с собой. На всякий случай.
Он старательно, сосредоточенно заклеил рану, его пальцы слегка дрожали.
— Будет шрам, — сказал он с важностью маленького врача.
— Как полумесяц, — сквозь всхлипы прошептала я.
Он кивнул. С тех пор этот шрам и правда остался, крошечный след того лета.

Я непроизвольно дотронулась до левой ключицы, нащупав под кожей знакомый шрам-полумесяц. Глупая привычка. След от падения, который он когда-то «вылечил». А потом оставил и его, и меня.

Следующим в моей «коллекции» был маленький камешек с ржавым пятном.

8 лет. Заброшенный пустырь.
Мы играли в догонялки. Я, увернувшись от его руки, с хохотом перелезла через старый, ржавый забор. Марк, не желая отставать, полез следом. Но его нога соскользнула, и он ударился подбородком о металлическую перекладину.
Раздался глухой удар, и он с тихим стоном сполз на землю. Из-под его руки, прижатой к подбородку, сочилась кровь. У меня тут же перехватило дыхание от ужаса.
— Это я виновата! Это из-за меня! — запричитала я, рыдая над ним.
Он, бледный, сжав зубы от боли, покачал головой.
— Дура, — просипел он. — Я же сам полез. Ничего страшного.
Он убрал руку, и я увидела глубокий порез. Потом из этого пореза получится шрам, который останется с ним навсегда. А тогда он, окровавленный, утешал меня, убеждая, что все в порядке. Я подняла с земли этот камешек, вытерла его о свою кофту и сунула в карман. Как доказательство его храбрости и моей вины, которой на самом деле не было.

Я бросила камешек обратно в коробку. Он глупо загремел. Какая разница теперь, чья это была вина? В итоге он все равно ушел. Последним, самым тяжелым воспоминанием в этой коробке была не вещь, а пустота. Пустота, оставшаяся после него.

9 лет. Старый дуб.
Это был наш собственный мир. Его могучие ветви укрывали нас от всего. Мы принесли с собой две стеклянные банки. Наши «капсулы времени». Я положила в свою самый красивый камешек, рисунок, где мы с Марком летим на драконе. Он — свое первое выточенное из дерева машинку, фотографию с родителями и сложенный листок.
— Ты чего написал? — спросила я, пытаясь подсмотреть.
Он прикрыл листок ладонью.
— Секрет. Прочтешь, когда откопаем.
Мы закопали банки у самых корней, под самым большим камнем, который только смогли сдвинуть. Солнце пробивалось сквозь листву, окрашивая его лицо в золотистые пятна. Он был серьезным, каким всегда был, когда что-то обещал.
— Не бойся, я всегда буду тебя защищать. Мы всегда будем вместе.
Это не было детской болтовней. Это была клятва. И я верила в нее всем сердцем.