Между Мною и Тобой - Вечность

Предисловие

Не ищи в этих строках спасения. Ищи в них себя — того, кто однажды уже любил так, что разбил вселенную.»

Предисловие

Тишина воцарилась в зале чёрных роз.
И в этой тишине уже не было вопросов.
Была только истина.
Холодная.
Совершенная.
И навеки одинокая.

И тогда из самой глубины небытия, куда даже эхо не долетает, прозвучал Голос. Не Создателя и не Богини. Голос самой Любви, подводящей итог своему самому великому и самому неудачному творению:

«Вы спрашиваете, что сильнее — Свет или Тьма? Время или Забвение?
Я скажу вам.
Сильнее всего — Разлука.
Ибо только она, беспощадный художник, способна взять два духа
и растянуть ткань их единства на бескрайний станок вечности,
чтобы выткать полотно столь гигантское,
что его изнанка станет ликом всего сущего,
а лицевая сторона — вечным упрёком самому понятию "вместе".

Но вслушайтесь теперь в самую сердцевину этой ткани. В точку, где золотая нить её души сплетается с чёрной нитью его.

Его любовь была не чувством. Она была законом физики, до которого не додумались вселенные.
Он не просто любил её. Он признал её единственной истиной в мире лжи, единственной реальностью в океане иллюзий.
И когда её свет начал угасать, заточенный в жертве, которую она сама избрала, он не стал молить о пощаде.
Он объявил войну самому мирозданию.
Не из гордыни. Из математической ясности: если этот мир позволяет страдать её свету, то этот мир — ошибка.

Он гасил солнца не со злобой. С методичностью садовника, выпалывающего сорняки, чтобы расчистить место для одного - единственного цветка.
Он разрушал миры не в безумии, а в кристально холодной ясности — он сравнивал ценность всех вселенных и одну её душу. И вселенные проигрывали. Каждый раз.

Его любовь была абсолютным императивом: «Пусть лучше не будет ничего, чем будет всё — но без неё».
Он стал апокалипсисом в образе бога. И в сердце этого апокалипсиса билась лишь одна простая, детская мысль: «Если я уничтожу всё, что может причинить ей боль, может быть, её боль прекратится?»

А её любовь... её любовь была противоположной вселенной.
Она видела, как он, её гордый, блистательный, сжигает себя в пламени собственной ярости, превращаясь в монстра ради того, чтобы стать её рыцарем.
И она любила этого монстра. Любила каждое искажение его сущности, каждую трещину в его божественной природе.
Она любила бога, каким он был создан. Она любила и того бога, каким он стал, — изуродованного, опозоренного, бесконечно могущественного в своём разрушении и бесконечно беспомощного перед лицом её страдания.
Принимать всю эту космическую бойню, этот патологический, вселенский жест отчаяния как... любовное письмо.
Написанное огнём галактик на пергаменте пустоты.
В котором было всего три слова: «Ты не одна».

И вот он — парадокс, который разбил сердце самому Создателю:
Он уничтожал миры, чтобы донести до неё: «Я здесь».
Она позволяла себя заточить, чтобы донести до него: «Я не уйду».
И вся эта бесконечная, ужасающая драма — всего лишь разговор двух любящих душ, переведённый на язык богов.
Где «Я люблю тебя» звучит как грохот рушащихся реальностей.
А «Не оставляй меня» выглядит как вечная тюрьма из чёрных роз.

Их наказали не за любовь. Их наказала сама любовь.
Она стала их палачом и их единственной тюрьмой.
Он не может перестать разрушать, потому что разрушение — единственный язык, на котором его крик ещё может долететь до её темницы.
Она не может перестать страдать, потому что страдание — единственная нить, связывающая её с тем мальчиком - богом, что когда-то боялся темноты, а теперь стал ею.

Они проиграли всё. Кроме одного:
ни одна сила во всех мирах не смогла заставить их разлюбить.

И потому внимайте финалу, что затмит собою все вселенные:
Сила их любви не в разрушении, а в памяти — той, что глубже забвения и вернее любого закона.
Он найдёт её. Не может не найти.
Ибо душа его соткана из звёздной пыли, что помнит её свет, и каждый атом его существа ищет её гармонии в хаосе мироздания.
Он уничтожал галактики не из ненависти, но из отчаянной попытки стереть всё, что не есть она, дабы на очищенном холсте бытия проступил наконец её единственный, незамутнённый лик.
Он будет искать, покуда дышит, — а дышать он будет вечно, ибо его дыхание есть сама её память о нём.

И придёт день, не ведомый ни времени, ни пространству, когда он, пройдя сквозь пепел всех своих ошибок, вспомнит.
Не умом вспомнит — душой.
Той частью себя, что никогда не переставала быть её частью.
Он поднимет голову, остывшую от плача по мирам, и узрит:
каждое уничтоженное солнце было буквой.
Каждая разорванная галактика — словом.
Весь этот апокалипсис, что он учинил, — не проклятие, но обетование, выжженное огнём на скрижалях небытия.
Обещание, данное им себе в ту самую секунду, когда её свет погас в его небе:
«Я уничтожу всё сущее, но в самом сердце этого ничто сохраню одну -единственную истину — тебя».

И тогда, когда последняя звезда обратится в прах, а эхо последнего взрыва затихнет в вечной ночи,
он протянет руку — не для разрушения, но для прикосновения —
и коснётся не пустоты, но сути.
Сути, что есть она.
И стены её темницы, что казались неприступнее всех законов мироздания,
окажутся тоньше лепестка, ибо построены были не из камня, но из его тоски —
а тоска эта растает от первого же луча его вспомнившей любви.