Между Молотом и Клинком

Суд справедливости

Тишина на залитой кровью площади была тяжелее доспехов. Воздух звенел от напряжения. Кругом сжималось кольцо народа – воины с окровавленным оружием, женщины с лицами, окаменевшими от гнева и горя, старейшины с суровыми взглядами. Тинг собрался здесь же, на месте бойни, где земля впитывала свидетельства предательства.

"Говорите, Торвальд," – голос Торгейра был низким, как гул подземного грома. – "Прежде чем Норны оборвут нити ваших жизней. Почему? Почему продали родичей? Почему предали доверие?"

Торвальд, собрав остатки гордости, выпрямился. Его глаза метались, но голос звучал с неожиданной убежденностью:
"Почему? Потому что вы слепы! Вы цепляетесь за старые обычаи, как утопающий за соломинку, пока мир меняется! Датские ярлы сильны. Их флоты блокируют торговые пути. Их угрозы – не пустой звук! Я спасал нас! Союз с ними гарантировал бы безопасность, открыл бы рынки на юге! Сила – вот единственный язык, который они понимают. А что предлагали вы? Войну? Гибель всех?"

Ропот прошел по толпе. Аргумент был грязным, но... не лишенным мерзкой логики силы.

Хальвдан шагнул вперед, его спокойствие было ледяным контрастом пылу обвиняемого:
"Безопасность ценой свободы – это рабство, Торвальд. Ты продавал не себя, ты продавал нас. Твои 'гарантии' – это цепи. Ты считал нас слишком слабыми, чтобы защитить свой дом самим? Твоя 'мудрость' оказалась трусостью, прикрытой красивыми словами о благе."

Гутторм, бледный как полотно, заговорил, его голос дрожал, но в нем слышался странный фанатизм:
"Вы не понимаете! Вы живете в прошлом! Обычаи, вёльва, тинги... это пережитки! Сильные мира правят железом и золотом, а не советами старейшин! Я видел будущее – единую силу под властью сильного вождя, связанного с великими державами! Я хотел порядка, прогресса! Торвальд был инструментом, но цель... цель была достойной!"

Эйнар фыркнул, его раненое плечо подрагивало от напряжения:
"Прогресс? Порядок? По-твоему, предательство и резня родичей – это прогресс? Ты, Гутторм, как крыса, что грызет корни дуба, думая, что строит дворец! Сила? Да ты сам дрожишь, как осиновый лист! Твоя 'великая держава' прислала тебя умирать в грязи!"

Фрейдис вышла из толпы женщин. Ее глаза горели не яростью, но глубокой, обжигающей болью:
"Достойная цель? А кровь детей, что пролилась сегодня? Кровь тех, кто верил вам? Вы говорите о будущем, забыв о чести сейчас. Вы отняли отцов у детей, мужей у жен, не во имя величия, а во имя вашей собственной алчности и больного тщеславия! Ваше 'необходимое зло' – это просто зло, прикрытое ложью!"

Допрос длился. Обвиняемые металлись между попытками оправдаться "высокой необходимостью" и откровенной ложью, которую тут же разбивали фактами, выловленными из их же переписки или свидетельствами уцелевших их же людей. Народ слушал. Кипел. Роптал. Кричал. Аргументы Торвальда о силе и выгоде находили отклик у немногих, напуганных или алчных. Безумные идеи Гутторма о "прогрессе" вызывали лишь омерзение.

Хальвдан и Эйнар подняли руки, требуя тишины. Они окинул взглядом толпу, затем – старейшин, чьи лица были непроницаемы.
Хальвдан начал спокойным тоном: "Выслушано. Признано. Вина доказана кровью и словом. Смерть – легкая кара для таких, как вы. Она сделает вас мучениками в глазах ваших темных покровителей. Но жизнь... жизнь с клеймом позора..."

Он сделал паузу, и в тишине стало слышно, как Торвальд сглотнул ком в горле.

Дальше продолжил Эйнар:
"Старейшины и народ! Мы предлагаем: сохранить им жизнь. Но изгнать их из всех земель нашего рода и союзных племен. И пусть носят они на своих спинах до самой смерти знак того, кто они есть. Пусть каждый, кто увидит их спину, прочтет и узнает: ПРЕДАТЕЛЬ."

Рев одобрения прокатился по площади. Смерть была слишком быстрой. Позор – вот что было страшнее. Старейшины молча кивнули.

Приговор был оглашен. Торвальда и Гутторма схватили, сорвали с них остатки одежд до пояса. Кузнец уже подносил из костра два раскаленных докрасна железных прута с выкованными рунами. Первый вопль Торвальда, когда раскаленное железо коснулось его кожи, смешался с шипением плоти и едким запахом гари. Гутторм завыл, как подраненный зверь. Руны – сложные, древние знаки, складывающиеся в проклятое слово "ПРЕДАТЕЛЬ" – выжигались медленно, намеренно, на их спинах. Зрелище было жутким, но толпа не отводила глаз. Это был суд, это было правосудие, это было клеймо, которое они заслужили.

Палачи поволокли полубесчувственные тела прочь. На площади воцарилась тяжелая, усталая тишина. Цена победы была ясна всем. Люди начали расходиться, унося раненых, глядя на мертвых.

Хальвдан, Эйнар и Фрейдис стояли немного в стороне, у края площади. Хальвдан осматривал свою царапину, Эйнар пытался удобнее устроить повязку на плече, Фрейдис смотрела вдаль, ее лицо было задумчивым. К ним подошел Торгейр. Его обычная сдержанность сменилась глубокой, почти неестественной серьезностью. Он огляделся, убедившись, что их никто не слышит.

"Друзья," – начал он, его голос звучал непривычно тихо и напряженно. – "Вы сражались сегодня. Рисковали жизнями. Вы заслужили правду. Всю правду." Он сделал паузу, словно набираясь смелости. "Торгейр... это не мое имя. Вернее, не единственное и не главное."

Он замолчал, глядя им в глаза по очереди: в спокойные, аналитические глаза Хальвдана, в горящие и прямые глаза Эйнара, в глубокие, понимающие глаза Фрейдис.

"То, что я здесь... это не случайность. Не просто бегство от раздора. За мной охотятся. Охотятся потому, что я..." Он глубоко вдохнул. " Я – Константин Аргир. Третий сын покойного императора Романа III Аргира. Наследник... пусть и младший, пусть и изгнанный... Византийского престола."

Воздух вокруг них словно замер. Шум уходящей толпы превратился в отдаленный гул. Эйнар замер с полузавязанной повязкой, его брови поползли вверх. Хальвдан медленно поднял взгляд, его ледяное спокойствие дало трещину – в глазах мелькнуло нечто вроде ошеломленного понимания. Фрейдис прикрыла рот рукой, ее глаза расширились.