Между нами пропасть

Глава 1. Чемоданное утро

Августовское утро кралось в комнату нерешительно, словно само не хотело тревожить этот последний, застывший между прошлым и будущим час. Солнечный свет пробивался сквозь старые, выгоревшие за много лет занавески — те самые, которые Алиса когда-то, ещё в седьмом классе, пыталась подшить сама и которые теперь украшала неровная, любительская строчка, предмет вечных бабушкиных шуток и тайной Алисиной гордости, — и рисовал на деревянном полу бледные золотые квадраты. В комнате пахло нагретой за лето пылью, сушёными яблоками, которые бабушка раскладывала на подоконнике каждое лето сколько Алиса себя помнила, и ещё чем-то неуловимым, что она могла бы назвать запахом детства, если бы вообще умела называть такие вещи своими именами.

Чемодан, старый, потёртый, с давно не работающим замком, лежал на кровати раскрытый, и его нутро, обитое выцветшей клетчатой тканью, пока что вмещало лишь стопку аккуратно сложенных книг. Книги Алиса собирала всегда первыми — не потому, что они были нужнее одежды или документов, а потому что сам процесс отбора, перебивания пальцами по корешкам, взвешивания в руке каждой, словно та обладала не только физическим, но и каким-то иным, нравственным весом, помогал ей оттянуть момент, когда комната окончательно опустеет и перестанет быть её.

Она вытащила с полки томик стихов — потрёпанный, зачитанный до дыр, с загнутыми уголками на любимых страницах, — и на секунду задержала дыхание, потому что из книги выпала старая фотография. Та самая. Алиса подняла её с пола и замерла, в тысячный раз вглядываясь в лицо матери, которая на этом снимке ещё улыбалась — улыбалась открыто, светло, без той осторожной, напряжённой складки у губ, которая появилась позже и которую Алиса запомнила на всю жизнь. Мать сидела на скамейке в парке, держа на коленях маленькую, лет трёх, Алису, и обе смеялись чему-то, чего Алиса, конечно, не помнила, но воображала так часто и так подробно, что вымысел давно стал неотличим от воспоминания. Она провела пальцем по глянцевой поверхности, стёрла с неё невидимую пылинку и аккуратно, почти ритуально вложила фотографию обратно между страниц, в самый центр книги, где та лежала уже много лет.

— Алиса! — донёсся с кухни бабушкин голос, и в этом голосе, как всегда, не было ни упрёка, ни спешки — только забота, которая за долгие годы стала для Алисы чем-то вроде второго воздуха. — Завтракать иди, а то пирожки стынут. Дорога длинная, не на вокзальных же бутербродах ехать.

Алиса бросила последний взгляд на чемодан, мысленно прикидывая, сколько ещё вещей предстоит уместить в его скромное нутро, и вышла в коридор. Их квартира была маленькой, старой, с обоями, которые помнили времена, когда сама бабушка была молодой, но в этой тесноте и старости было что-то такое, что Алиса никогда не смогла бы променять на самые просторные и светлые апартаменты. Здесь каждый угол был обжит, каждая половица — знакома под босой ногой, каждая царапина на дверном косяке — часть её собственной биографии.

Кухня встретила её запахом, который Алиса, наверное, пронесла бы через всю жизнь, даже если бы никогда больше не вернулась в этот дом. Бабушка пекла свои знаменитые пирожки с капустой — маленькие, румяные, с хрустящей корочкой и нежной, сочной начинкой, — и делала это исключительно по особым случаям, каковым сегодняшний отъезд, безусловно, являлся. Бабушка стояла у плиты, невысокая, сухонькая, с пучком седых волос на затылке и в переднике, который Алиса помнила столько же, сколько саму бабушку, — ткань выцвела от бесчисленных стирок, но пятнышки от вишнёвого варенья, посаженные ещё Алисой в детстве, упрямо не отстирывались, и бабушка давно махнула на них рукой.

— Садись, — бабушка кивнула на стол, уже накрытый к завтраку: чай в старой фарфоровой кружке с отбитым краем, тарелка с пирожками, баночка смородинового варенья, которое они вместе варили в прошлом июле под аккомпанемент бесконечных бабушкиных рассказов о том, как она сама девчонкой бегала на рынок за сахаром. — Чего копаешься? Вещи собрала?

— Почти, — Алиса села, обхватив кружку ладонями, и тепло фарфора медленно перетекло в пальцы. — Книги сложила. Одежду ещё нет.

— Книги она сложила, — бабушка усмехнулась, ставя на стол тарелку с пирожками, и в её усмешке сквозила такая знакомая, такая родная ирония, что у Алисы на секунду перехватило горло. — Книги у неё на первом месте, а свитер тёплый небось не положила. Ехать-то в большой город, там не как у нас — ветра, дожди, да и осень на носу.

— Положу свитер, — пообещала Алиса. — И шарф. И носки шерстяные, которые ты мне в прошлом году связала.

— То-то же.

Некоторое время они ели молча, и тишина эта не была неловкой — за столько лет, прожитых вдвоём, они научились молчать вместе так же уютно, как и разговаривать. Алиса смотрела на бабушку и думала о том, как странно устроена жизнь: человек, который вырастил тебя, который просыпался по ночам, когда ты болела, который научил тебя читать и заваривать чай, и отличать хороших людей от плохих, и не бояться трудностей, потому что трудности — это всего лишь часть пути, — этот человек завтра останется здесь, а ты будешь уже далеко, и телефонные звонки по выходным станут той тонкой ниточкой, которая свяжет два таких разных, таких непохожих мира.

— Ты это, — бабушка вдруг поднялась и, подойдя к буфету, вытащила из-за стеклянной дверцы небольшой конверт, самый обычный, белый, без надписей, — вот. Возьми.

Алиса взглянула на конверт и отрицательно покачала головой.

— Ба, мы же договаривались. Я сама. Я на работу устроюсь. Мне Марко сказал, что возьмёт меня в кофейню, я же тебе рассказывала.

— Мало ли что ты сама, — бабушка положила конверт на стол, и в её голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые всегда появлялись, когда она считала, что права, и которые Алиса, сколько себя помнила, не могла переспорить. — Это не тебе. Это мне. Чтобы я тут не волновалась и не думала, что моя внучка в чужом городе сидит голодная. Поняла?

Алиса вздохнула, взяла конверт и, не глядя, сунула в карман. Спорить с бабушкой было делом заведомо проигрышным — этот урок она усвоила ещё в раннем детстве.