Между Ненавистью И Тобой

Глава 1

Ангелина проснулась за минуту до будильника — так бывало часто, словно организм давно выработал собственный механизм пробуждения, не доверяя бездушной технике. Он будто проверял, в каком настроении сегодня мир, готов ли он встретить новый день без сюрпризов, или снова подбросит что‑то неприятное, от чего захочется укрыться с головой под одеялом и притвориться, что тебя нет.

В квартире было слишком тихо. Эта тишина давила, наполняла пространство тяжёлым ожиданием чего‑то недоброго. Ангелина медленно приподнялась на локтях и прислушалась, затаив дыхание. Из кухни доносился слабый, но отчётливый стук — стекло о стекло. Значит, мать уже не спала. Девушка сжала кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах. Запах перегара пробился даже под закрытую дверь комнаты — острый, неприятный, въедливый, будто напоминание о том, что вчерашний вечер снова закончился так же, как и многие до него.

Ангелина посмотрела на потолок. На белой краске тянулась маленькая трещина, похожая на молнию. Девушка часто представляла, что это настоящий разлом, трещина в самой реальности, и однажды потолок просто раскроется, а небо заберёт её отсюда — подальше от этой квартиры, от запаха перегара, от тяжёлой тишины, которая сковывала по рукам и ногам. Она закрыла глаза и на мгновение представила, как летит вверх, сквозь трещину, в бескрайнюю синеву, где нет ни проблем, ни боли, ни этого бесконечного ожидания чего‑то плохого.

Будильник зазвонил — резкий, пронзительный звук, разрывающий тишину. Ангелина выключила его мгновенно, почти рефлекторно. Этот жест был отработан годами: если мать разозлится с утра, день станет ещё тяжелее, превратится в череду мелких унижений и едких замечаний, которые будут царапать душу, как кошачьи когти.

Она встала и подошла к шкафу. Школьная форма висела на плечиках — тёмная юбка, белая блузка. Всё аккуратно, выглажено с особой тщательностью. Ангелина провела рукой по ткани, ощущая её гладкость. Снаружи она старалась выглядеть идеально, словно надеясь, что безупречный внешний вид сделает легче и внутри, поможет спрятать ту боль и усталость, которые копились день за днём. Но это была иллюзия — маска, за которой пряталась израненная душа.

На кухне мать сидела за столом, уткнувшись в телефон. Её волосы были растрёпаны, лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги. Рядом лежала полупустая бутылка — её содержимое давно потеряло цвет и вкус, но всё ещё имело власть над хозяйкой. Ангелина остановилась в дверях, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— В школу? — хрипло спросила мать, не поднимая глаз. Её голос звучал так, будто слова давались с трудом, царапали горло.

— Да, — тихо ответила Ангелина, опустив взгляд.

— Деньги нужны? — в голосе матери проскользнула нотка, которую девушка не могла распознать. Почти доброта? Или просто усталость?

Это был редкий вопрос. Почти добрый. Ангелина на мгновение замерла, взвешивая варианты. Она знала, что если скажет «да», то получит пару мятых купюр и порцию упрёков, которые испортят и без того хрупкое настроение. А если скажет «нет», то сможет сохранить хотя бы видимость независимости.

— Нет, — тихо ответила она. Ложь. Деньги нужны были всегда — на проезд, на обед, на новые тетради. Но она не хотела просить. Не хотела чувствовать себя обязанной.

Мать кивнула и снова ушла в экран телефона, будто дочь никогда и не стояла перед ней. Ангелина вздохнула, надела куртку и вышла из квартиры. Холодный воздух обжёг лицо, заставил сделать глубокий вдох. На улице дышалось легче — здесь не было ни запаха перегара, ни тяжёлой тишины, ни осуждающих взглядов. Здесь был мир, который не знал её истории, не судил её по ошибкам других.

Школа казалась крепостью — высоким зданием с серыми стенами и окнами, похожими на пустые глазницы. Ангелина шла по коридору, не поднимая глаз, стараясь стать невидимой. Главное правило — не смотреть в лица. Если не смотришь, будто тебя нет. Это был её способ выживания в мире, где каждый взгляд мог стать оружием, а каждое слово — ударом.

— О, смотрите, призрак пришёл, — раздался голос Артёма. Конечно. Он всегда находил момент, чтобы напомнить о её существовании, но не так, как хотелось бы.

— А мы думали, она испарилась, — добавила Вика, и её смех прозвучал, как звон разбитого стекла.

Ангелина продолжала идти. Шаг ровный, спина прямая — она тренировала эту походку годами, чтобы никто не догадался, как ей больно. Внутри всё сжималось, но внешне она оставалась спокойной, будто эти слова не имели над ней власти.

— Эй, Морозова! — голос Артёма стал громче, настойчивее.

Она остановилась и медленно обернулась. Перед ней стояли Артём и Вика — два человека, которые, казалось, получали удовольствие от того, что могли заставить кого‑то чувствовать себя ничтожным.

— Ты домашку сделала? Или у вас дома опять… праздник? — Артём сделал паузу, подчёркивая последнее слово, и ухмыльнулся.

Снова смех. Ангелина знала, что они слышали. В маленьких городах слухи живут дольше людей, передаются из уст в уста, обрастают новыми деталями и становятся частью реальности.

— Сделала, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Вот и отлично. Дашь списать.

Это было не просьба. Это был приказ, замаскированный под вежливую фразу. Ангелина кивнула, не говоря ни слова. Она знала, что спорить бесполезно — это только усугубит ситуацию.

На математике обычно было хуже всего. Учительница любила вызывать к доске, была строга и нетерпелива. Она не понимала, что для Ангелины выйти к доске — значит стать мишенью для насмешек, открыть себя для новых унижений. Но сегодня в классе стоял странный шум — ученики перешёптывались, оглядывались на дверь, будто ждали чего‑то необычного.

— Где Марина Сергеевна? — шептала Вика, наклоняясь к своей соседке по парте.

Дверь открылась, и в класс вошёл незнакомый мужчина. Высокий, в тёмном костюме, с лицом, будто высеченным из камня. Его движения были чёткими, уверенными, а взгляд — холодным и проницательным. Он прошёл к столу учителя, положил папку и только потом посмотрел на класс. Взгляд был медленным, оценивающим, будто он сканировал каждого ученика, пытаясь понять, кто есть кто.