Между огней инквизиции

Пролог

Мой долгожданный диплом – глаза бы мои не видели.

Я держала его в руках сорок семь дней. Именно столько я раскладывала его на столе, прятала под стопку нотных тетрадей, засовывала в ящик комода и снова доставала, будто надеялась, что текст на плотной гербовой бумаге изменится. И что вместо жирных, вытесненных золотом букв, гласящих: «Специалист по темным артефактам, идентификация и нейтрализация, с отличием», появится что-то более благоразумное.

Например: «Целительница светлых полей». «Хранительница родовых склянок». «Старшая смотрительница теплиц».

Но буквы не менялись. Они насмехались надо мной, поблескивая в неровном свете масляной лампы.

- Лилия, ты опять не спишь, - из соседней комнаты донесся тонкий голос сестры.

Мира никогда не повышала тона. Даже когда ей было больно, а это случалось часто, она говорила тихо, словно боялась потревожить тишину нашего дома. Когда-то он был полон смеха и шумных разговоров, а теперь превратился в лазарет.

Я захлопнула папку с дипломом, будто застигнутая за чем-то постыдным.

- Сплю, - ответила я в полумрак. – Уже десятый сон вижу.

- Врешь, я же слышу, как ты водишь пальцами по пергаменту. Как будто бабочка моли шелестит крыльями.

Я усмехнулась, хотя на самом деле мне хотелось плакать. Мира всегда слышала то, чего не должны были слышать обычные люди. Она видела музыку, чувствовала запах лжи и различала оттенки эмоций, которые для меня оставались невидимыми. Восемь лет назад, когда магия только начала просыпаться в ней, все говорили, что это великий дар эмпата высшего порядка. Ее ждали Академия Светлых искусств, блестящее будущее, партия среди равных.

Теперь от ее дара осталась только проклятая чувствительность, которая превращала в пытку каждый прожитый день. Свет резал глаза, звуки ранили. А любое прикосновение к чужой магии, даже к той, что пропитывала стены нашего дома, заставляло ее сердце сбиваться с ритма.

Болезнь пришла не сразу, но подкралась, как зверь, который сперва наблюдает из кустов, а потом вонзает клыки. Сначала Мира просто стала чаще уставать, потом перестала выходить из комнаты, и наконец – вставать с постели. А в прошлом месяце лекарь из Гильдии Светлых сказал мне то, от чего у меня до сих пор холодели пальцы:

- Светлая магия, которую она впитала в детстве, разъедает ее изнутри. Это как аллергия на собственный дар. Мы можем лишь замедлить процесс, но не остановить, и если в течение года не найти способа…

Он не договорил, но не потому, что был жесток, просто в его голосе звучало столько безнадежного отчаяния, что слова показались лишними.

Я тогда вышла из его кабинета и просидела два часа на скамейке у фонтана, глядя, как солнечные зайчики скользят по воде. В Академии Светлых искусств, где я провела четыре года, все было пронизано светом. Белый мрамор, золотые купола и хрустальные люстры, в которых преломлялся каждый луч. Нас учили, что свет – это жизнь, чистота и благо, а тьма – удел падших, проклятых и тех, кто предал истинную природу магии.

Но в тот день, сидя у фонтана, я впервые подумала: а что, если свет бывает разным?

Что, если тот свет, что согревает, и тот, что убивает – это не одно и то же?

Мира была младшей из нас. Ей было семнадцать лет. У нее светлые волосы, которые тогда стали почти белыми, и нежно-голубые глаза. Она любила танцевать и мечтала стать архитектором магических конструкций, чтобы строить мосты через горные реки. А теперь она не могла даже выйти в сад без того, чтобы у нее не пошла носом кровь.

Я бы отдала все, что у меня было: свои диплом, репутацию, в конце концов светлую магию, которую во мне растили с таким трудом четыре года. Вырвала бы свой дар с корнем, если бы это смогло помочь.

Но лекарства от проклятий, подобных тому, что пожирало Миру, не продавались в лавках при Гильдии. Хуже того – их даже не прописывали в светлых лечебницах. Рецепты хранились в библиотеках, где пыльные фолианты были старше королевской династии, а ингредиенты – в хранилищах, куда даже магистры-архивариусы спускались с дрожью в коленях.

И называлось это жуткое место темной академией Некрос.

Я перевернула диплом лицевой стороной вниз, чтобы не видеть золотых букв. На оборотной стороне осталось пятно от кофе – пролила от неожиданности, когда узнала диагноз Миры, и пятно расползлось причудливым узором, похожим на карту.

Мой карман оттягивал амулет, я ощупала пальцами холодный металл.

Он до сих пор казался чужим – слишком темным и неправильным для руки, которая привыкла держать световые кристаллы и жезлы очищения.

Этот артефакт очень старый. Я нашла его два года назад на раскопках в Мертвых землях, когда наша академическая группа изучала руины досветового периода. Тогда он показался мне просто любопытной безделушкой: черный обсидиан в оправе из тусклого серебра, с выгравированными рунами, которые я не могла разобрать. Мой куратор, магистр Орион, бросил на амулет один взгляд и поморщился:

- Выбросите, Винтер. Эта вещь не для светлой девицы.

Я не выбросила – спрятала его в потайной карман сумки и забыла на долгие месяцы. И только когда все остальные двери закрылись передо мной одна за другой, я вспомнила о нем. Достала, изучила.

Амулет оказался не просто украшением, а что-то вроде древней маски. Не то чтобы менял сущность или искажал личность, но как бы подкрашивал действительность, как художник, который наносит на светлый холст темные тона, не трогая основу. С моей светлой магией и аурой, которую в Академии называли «чистой, как горный ручей», амулет делал невероятное: убеждал всех, кто смотрел на меня, что перед ними – настоящая, древняя, благородная тьма, достойная учиться в стенах Некроса.

Я проверила его на себе.

На бродячих псах в портовых кварталах.

На торговках на рынке, которые чуяли магию за версту.

На старом маге-отказнике, который жил на окраине и брал монеты за диагностику ауры.

Амулет идеально работал.