Между сердцем и разумом

Пролог

Два года назад.

В тот вечер город пах дождем.

Я запомнила этот запах на всю жизнь – мокрая пыль, нагретый за день асфальт, который вдруг остывает под первыми каплями, и трава за окном, от которой тянет свежестью. Июнь в нашем маленьком городке всегда такой: душный, медленный, с грозами, которые приходят внезапно и уходят так же быстро, оставляя после себя только мокрые листья на тротуарах и лужи, в которых отражаются фонари.

Я сидела за своим столом уже третий час. Передо мной стояла кружка с чаем – давно остывшим, потому что я все время забывала сделать глоток. За окном моргал фонарь. Он начал моргать еще две недели назад, и соседи уже написали три жалобы, но никто так и не пришел чинить. А под фонарем, как по расписанию, сидел рыжий кот и орал так, что, наверное, было слышно на другом конце улицы.

Я смотрела на экран ноутбука и нажимала пробел.

Почта обновлялась, но писем не было.

Я нажимала снова. И снова. И снова.

Глупо, конечно. От того, что я буду сидеть и обновлять страницу каждые пять минут, письмо не придет быстрее. Но остановиться я не могла. Потому что где-то там, за тысячи километров, в Шанхае, люди в приемной комиссии решали мою судьбу. А я сидела здесь, в этой маленькой комнате, и смотрела на экран, и боялась дышать. Несколько дней назад я окончила бакалавриат, сходила на церемонию выпускников и отпраздновала окончание четырех лет обучения с одногруппниками, с которыми, скорее всего, больше никогда не увижусь, потому что теперь планирую навсегда переехать в другую страну.

Мама легла спать еще в одиннадцать. Я слышала, как она ходила по коридору, потом скрипнула ее кровать, потом все стихло. В доме было тихо – только часы на кухне тикали, да кот за окном не унимался.

Я посмотрела на время. Полвторого ночи.

В Китае сейчас, наверное, утро. Там уже светло, люди пьют свой утренний чай, едят какие-то незнакомые мне завтраки, говорят на языке, который я учила пять лет и все еще боюсь, что не пойму ни слова, когда окажусь там.

Если окажусь.

Я снова нажала на пробел.

И замерла.

Письмо.

Оно пришло. Оно было здесь, в моем почтовом ящике. От Университета. Из Шанхая.

Я смотрела на него и не могла открыть. Пальцы дрожали так сильно, что я боялась промахнуться мимо мышки. Сердце колотилось где-то в горле, и я вдруг поняла, что не дышу.

Сделала вдох. Выдох.

Открыла.

Строчки прыгали перед глазами. Я не могла их прочитать, не могла сложить буквы в слова, слова – в предложения. А потом я увидела одно-единственное слово, которое выхватила сквозь пелену слез: «Поздравляем».

Я не помню, как закричала. Помню только, что этот крик был таким громким, что даже кот за окном заткнулся на полуслове.

— МАМА! МАМА, Я ПОСТУПИЛА!

Через секунду дверь распахнулась. Мама стояла на пороге в халате нараспашку. Волосы растрепаны, глаза сонные, но в них уже загоралось что-то такое, отчего у меня снова защипало в носу.

— Что? — выдохнула она. — Что ты сказала?

— Поступила. — Я ткнула пальцем в экран, хотя она все равно ничего не видела без очков. — Мама, я поступила. В Шанхай. Я еду в Китай!

Она не сказала ни слова. Просто подошла, обняла меня – крепко-крепко, так, что рука упиралась в мою лопатку, и я почувствовала, как ее плечи вздрагивают.

Мы стояли посреди комнаты и плакали. Обе. Мама в своем старом халате, я – в пижаме с мишками, которую ношу с шестнадцати лет. Кот за окном снова заорал, будто решил присоединиться к нашему празднику, и мы вдруг рассмеялись сквозь слезы.

— Китай, — прошептала мама, гладя меня по голове. — Дочка, ты у меня умница. Я всегда знала.

Месяц до отъезда пролетел как один день. Вернее, как один очень длинный, суматошный день, в котором смешалось все: бесконечные списки вещей, походы по магазинам, оформление документов, прощания с подругами, которые говорили: «Ты с ума сошла, Китай, это же так далеко», и мамино вязание по ночам.

Она сидела в кресле под торшером и вязала шарф. Я говорила ей, что в Шанхае теплых дней больше, чем холодных, что мне не нужен шарф, что он займет полчемодана. Она кивала и продолжала вязать.

— Мам, ну зачем?

Она подняла на меня глаза. В свете торшера ее лицо казалось особенно родным, особенно близким.

— Там, может, и тепло. Но вдруг захочешь укутаться во что-то свое, домашнее. Я же не рядом буду.

Я промолчала. Потому что если бы открыла рот, снова разревелась бы.

Аэропорт в день отлета был шумным, суматошным и пах кофе. Кофе здесь пахнет всегда и везде, я потом к этому привыкну, но в тот день этот запах казался чужим, нездешним, как и все вокруг.

Чемоданы были такими тяжелыми, что у меня затекли руки, пока мы тащили их от такси до стойки регистрации. Мама шла рядом и все время поправляла на мне шарф. Тот самый, связанный по ночам. Теплый, мягкий, пахнущий нашим домом.