Между строк твоего имени

Глава 16. Максим

Ashbury Heights – Christ

Домой я шел в привычном состоянии глухой злобы. Поздняя осень – это даже не сезон, это какое-то межвременье, когда мир окончательно сдается зиме без единого выстрела. Свинцовое небо давило на плечи, лужи покрывались тонкой, хрустящей коростой льда, а противный ветер швырял в лицо колючей крупой. Николь семенила рядом, стараясь идти в ногу, и ее присутствие вызывало у меня лишь желание свернуть с маршрута и уйти в переулок, лишь бы побыть одному.

– Ты так быстро идешь, Максик, – пропела она, едва касаясь пальцами моего рукава. – Я еле поспеваю. Переживала, что с тобой что-то случилось.

Я не ответил. Стиснул челюсти так, что заныли зубы.

Едва неделя прошла с тех пор, как они переехали. Временно, сказала Настя, пока не решен вопрос с коллекторами. И я, дурак, согласился. В конце концов, эти две девчонки – точнее, девчонка и её сестра-близнец – были для кого угодно, но только не для меня чужими. Я был влюблен в Настю. По крайней мере, я себя в этом убедил. Мне нравилось, как она двигается, как поправляет волосы, как серьезно хмурится, как ласково говорит со мной и иногда шутит. С ней было сложно, но правильно.

А с Николь… с Николь было просто невыносимо.

Последние дни превратились в какой-то фарс. Стоило мне выйти из душа, как Николь «случайно» оказывалась в коридоре, находя тысячу причин задержать меня разговором, пока я, мокрый и злой, пытался прорваться в свою комнату. Стоило Насте сесть около меня с телефоном на кухне, чтобы проверить ленту с чашкой кофе, как Николь тут же появлялась с чаем, садилась рядом и начинала щебетать, буквально вытесняя сестру своим воркующим голосом и тесными объятиями.

Вчера вечером это дошло до абсурда.

Мы втроем смотрели какой-то старый фильм. Настя устроилась в кресле, я – на диване. Николь сначала сидела между нами, но через полчаса вдруг заявила, что ей холодно, и забралась ко мне под бок, накрыв нас обоих пледом. Я напрягся всем телом, пытаясь отодвинуться к краю, но она словно не замечала моего недовольства. А потом, спустя минуту, она подняла голову и посмотрела на сестру.

– Насть, сходи, пожалуйста, за пиццей? Ты же все равно хотела прогуляться. А мы тут пока досмотрим.

И сказано ещё было приказным тоном, словно это была квартира Николь, в которой Настя была гостем. Сама же девушка медленно перевела взгляд с экрана на нас. Я перехватил этот взгляд. В нем не было злости. Только какая-то странная, щемящая грусть. Она посмотрела на руку сестры, лежащую у меня на груди, потом мне в глаза, и в этот момент мне показалось, что я совершил предательство, хотя я даже не пошевелился. Настя молча встала, накинула куртку и вышла, не сказав ни слова.

Николь, убедившись, что мы остались одни, устроилась поудобнее, принялась крутить пульт и комментировать каждую сцену, постоянно поворачиваясь ко мне так, что ее волосы щекотали мое лицо. Я чувствовал себя крысой в мышеловке. И таких моментов за последние три дня было много: то ей нужно было показать что-то важное в телефоне, но только мне, не при Насте; то она просила помочь передвинуть шкаф в их комнате, когда Настя ушла в магазин; то вдруг решала позавтракать вместе со мной, садясь рядом так, чтобы наши колени соприкасались.

Каждый раз, когда Настя возвращалась и видела нас в такой тесной близости, на ее лице появлялось то самое выражение. Словно она наблюдала за чем-то, что причиняет физическую боль, но не имеет права вмешиваться. И каждый раз мне хотелось вскочить и закричать: «Я здесь ни при чем!», но это звучало бы глупо и виновато.

И вот сегодня Николь взбесила меня особенно сильно. Рабочий день закончился, я уже собирался уходить, как в дверях появилась Маша.

– Максим! – её голос заставил меня вздрогнуть, но я попытался скрыть своё удивление.

Не думал, что кто-то остался в офисе, если даже Артём отправился домой.

– Маша? Я думал, ты уже ушла.

Её ресницы дрогнули, щёки горели, а ветер то и дело хватался за пальто, которое девушка не удосужилась застегнуть.

Я хотел было сказать ей об этом. Мы ведь могли вернуться в здание, на улице стоял чёртов мороз, и она могла заболеть. Но Маша сделала шаг вперёд:

– Нет. Я... засиделась. Решила зарисовать внешность антагониста. Подумала, никто не сможет сделать его достаточно красивым, как я.

Она улыбнулась, говоря о своей работе. Вот бы я мог сделать так же, да вот только последняя неделя выбила меня из колеи.

– Правда? И как получилось?

– Неожиданно хорошо. Красавец, прямо как в корейских сериалах.

Маша убрала выбившуюся прядь, а я вдруг осознал, что конкретно мне это напоминает.

Точно так же, краснея, хлопая ресницами и подбирая слова, со мной общались девочки в школе. Особенно в старших классах. Не сказать, что я был сильно популярен, скорее, некой известностью обладала моя фамилия…

И прямо сейчас Маша выглядела точь-в-точь, как очередная одноклассница, которая хочет передать мне своё письмо на розовой бумаге.

Разница лишь в том, что на этот раз я не чувствовал раздражения. Не знаю даже, в чём была причина. Мне нравилось работать с Машей. Нравилось то, насколько она была предана делу. Нравилось, как она выполняла любую просьбу, будь та самой большой глупостью…