Между светом и тьмой. Легенда о ловце душ

Глава 12. Тени Моргенхейма

Осень вцепилась в Вальдхейм холодными цепкими пальцами, словно старуха, которая не хочет отпускать свое добро. Небо, серое и тяжелое, как мокрый камень, нависло низко, будто в любую минуту могло рухнуть и раздавить все под собой. Ветер, резкий и злой, гнал по тропам опавшие листья — желтые, багряные, уже подгнившие, — они шуршали под ногами, липли к сапогам, тонули в лужах, где мутная вода отражала угрюмые облака. Воздух был сырым, тяжелым, пропитанным запахом мокрой земли, гнилых яблок, валявшихся под деревьями, и слабого дыма от очагов, едва теплившихся в домах. Этот запах был повсюду, горький и удушливый, будто сама природа оплакивала беду, готовую случиться где-то далеко, в Моргенхейме, и шептала о ней без слез, тихо, как мать, давно смирившаяся с потерей.

Огонь пришел в Моргенхейм, как голодный зверь, который долго ждал своего часа. Красные языки лизали соломенные крыши, трещали и гудели, смешиваясь с воем ветра, тот разносил запах горящего дерева и чего-то куда страшнее — паленой плоти. Дома рушились с грохотом, деревянные балки ломались, как сухие ветки под ногами, а искры взлетали в небо, словно стая светлячков, на миг освещая ночь, чтобы тут же угаснуть в холодной тьме. В этом багровом свете мелькали тени — не просто отблески пламени, а нечто живое, жуткое, двигающееся с неестественной грацией. Эти существа, еще недавно бывшие людьми, теперь стали чем-то другим.

Крестьяне метались по узким улочкам, обезумевшие, с лицами, искаженными смесью страха и ярости, которая не должна жить в человеческой душе. Они бросались друг на друга, как стая собак, рвали всех, кто попадался им на пути, кусали зубами, хохотали и выли одновременно, их голоса и вопли умирающих сливались в один безумный хор. Глаза, в которых прежде светились жажда жизни, усталость, доброта или просто надежда, стали черными ямами — бездонными, глухими, не отражающими ни света, ни тепла. Даже огонь, пылавший рядом, не находил в них отклика. Женщина в рваной рубахе ползала по грязи, ее окровавленные пальцы царапали землю, оставляя глубокие борозды, а губы шептали что-то бессвязное — то ли молитву, то ли проклятье. Ее сын, худенький мальчик лет десяти, с ножом в руке, прыгнул на нее сверху. Его лицо сияло жуткой детской ухмылкой, будто он играл в догонялки, а не вонзал лезвие в тело своей матери. Высокий мужчина в лохмотьях стоял чуть дальше, напевая колыбельную, знакомую всем в деревне, но его голос был хриплым, а руки нежно, почти ласково вынимали внутренности из еще живого старика. Тот хрипел, цеплялся за землю слабеющими пальцами, но сопротивление таяло с каждым его вздохом.

Над всем этим висел смех — громкий, чужой, нечеловеческий. Он катился эхом по улицам, проникал в уши, в кости, отравлял душу, как яд, от которого нет спасения. Это были хаотики — твари, рожденные из чистого хаоса и питавшиеся им, как дети, которые ломают игрушки от скуки.

Они овладевали людьми, разрушая их рассудок, нашептывая в сознание, пока не угасала последняя искра жизни. Их присутствие было невидимым, но ощущалось в безумных взглядах, в конвульсиях тел и в хохоте, раздирающем ночь на части.

К утру все стихло. Огонь догорел, оставив черные скелеты домов и горы пепла, которые ветер теперь лениво разносил по земле. Дым поднимался к серому небу, клубясь в холодном рассвете, а среди тел бродили длинные тени, извиваясь, как змеи, в поиске новой добычи. Где-то в лесу снова раздался тот смех — тихий, зловещий, как обещание вернуться с новыми дарами смерти.

Через три дня слухи доползли до Вальдхейма, принеся с собой холодный, липкий страх. Всеволод стоял у окна в своих покоях, глядя на утреннее небо, где солнце боролось с тучами, но проигрывало. Его бордовый плащ с меховым воротником висел на плечах, тяжелый и теплый, а пальцы сжимали кинжал на поясе, будто он мог отогнать тревогу, неустанно растущую внутри. Король выглядел старше — морщины на лбу стали глубже, а глаза цвета морской воды потускнели, словно их заволокло туманом. Он слышал обрывки вестей: Моргенхейм, город, где он когда-то пил эль с охотниками и смеялся над их байками, теперь был мертв. Что-то страшное случилось там, и оно тянуло к себе, как пропасть, манящая прыгнуть.

— Ваше Величество, — голос Совикуса, мягкий и скользкий, как шелк, вырвал его из раздумий.

Всеволод обернулся. Советник стоял в дверях, худой и темный, будто тень, которая оторвалась от стены и ожила. Его черный плащ слегка колыхнулся, когда он шагнул вперед, а глаза — узкие, острые, как лезвия — блеснули в полумраке. Лицо было спокойным, но в нем таилось что-то хищное, едва уловимое.

— Что случилось, Совикус? — спросил король, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все сжималось, как перед боем.

— Гонец пришел, — ответил советник, подходя ближе. Его шаги были почти бесшумными, только ткань шуршала по каменному полу, как змея по траве. — Из Моргенхейма. Говорит, там беда. Люди пропадают, тени бродят по ночам, и никто не возвращается. Это не слухи, мой король. Это правда, тяжелая, как камень.

Всеволод нахмурился, глядя в сад за окном, где голые ветки дрожали под ветром, будто просили о помощи. Тревога холодной рукой сжала грудь, пальцы крепче стиснули кинжал.

— Нужно узнать, что там, — сказал он тихо, больше себе, чем Совикусу. — Отправлю отряд.

Советник склонил голову, его губы дрогнули в легкой, почти незаметной улыбке.

— Отряд? Они не вернутся, Ваше Величество, — сказал он, и в его голосе мелькнула фальшивая забота. — Вы же слышали слухи. Это не разбойники, и не просто пожар. Это нечто большее, нечто, что ждет вас. Только вы можете понять, что там случилось. Только вы можете остановить это.

Всеволод стиснул зубы. Слова Совикуса звучали разумно, но что-то в них цепляло, как заноза под ногтем.

— Я подумаю, — буркнул он, отворачиваясь к окну, где облака сгущались, словно готовились к буре.

— Подумайте, мой король, — продолжал Совикус, его голос стал ниже, вкрадчивее. — Если вы не пойдете, кто защитит Альгард? Тьма не ждет — она уже проникла повсюду, тихо и незаметно. Вы — опора королевства, его сердце. Без вас мы потеряны. А Диана… она сильная. Она останется здесь Ей не впервой.