Между троном и пеплом.

Пролог.

Как много воспоминаний хранит наша память…

А сколько — наше сердце?

Пейдж знала: самые важные моменты остаются не в мыслях, а в самой плоти. В сердце, которое бьется не только ради жизни, но и ради воспоминаний.

Есть такие моменты, которые не расскажешь словами — потому что они живут где-то внутри. Они — не даты и события, а ощущения: запах кожи, взгляд сквозь свет, дрожь в коленях.

И то, как в один миг мир переворачивается, и что-то в тебе меняется навсегда.

Ее первое такое воспоминание появилось тринадцать лет назад.

И с тех пор не покидало ее.

Как тень. Как след. Как шрам, который не видно под кружевом, но ты знаешь о нем.

Она часто возвращалась туда во сне — в тот хрупкий полдень, где все еще было детство, где чья-то рука касалась ее волос, где все еще существовала иллюзия, что мир может быть добр к своим обитателям.

И каждый раз, открывая глаза, Пейдж чувствовала, как сердце ноет чуть сильнее.

Потому что она знала: ничто не бывает вечным.

Даже сказки.

Ей было десять.

Воздух в тот день был пронизан ароматом роз и меда. Двор утопал в золоте полуденного света. Лепестки кружились в воздухе, точно крохотные феи. Пейдж стояла на каменных плитах в белоснежном платье, которое выбрала сама — с кружевным воротом и мягкими складками, будто облако. Ее волосы были аккуратно заплетены, но несколько огненных прядей выскользнули из-под заколок и щекотали щеки. Она не смахивала их. Ей нравились ее вечно непослушные кудри. Почему-то ей хотелось запомнить этот день.

— Сегодня мы втроем, — сказала мать, улыбаясь. — Он отложил свою поездку к границам ради нас, помнишь?

Пейдж кивнула. Отец очень много работал и редко мог просто побыть с семьей, а она ждала каждой встречи с ним. Так жаждала снова увидеть, как отец смотрит на мать и смеется. Как берет Пейдж на руки и кружит, пока у нее не захватывает дыхание. Ей нравилось чувствовать, что они — семья. Настоящая. Живая.

Пальцы матери всегда пахли жасмином. Голос ее звенел, как стук бокалов на вечернем приеме. «Улыбайся, даже если страшно», — говорила она не раз. Но тогда Пейдж не понимала, зачем ей это, ведь она ничего не боялась. И даже когда Аэрис пытался пугать ее жучками в саду или монстрами из леса, она лишь смеялась. В тот день она просто радовалась. Ожиданию. Платью. Их обеду втроем.

Свет исчез первым.

Как будто кто-то задернул занавес над небом. Затем до ушей донесся крик. Он был коротким, как удар. Потом — звон. Металл. Сталь и мрамор.

Мать вздрогнула, почувствовала, что магия больше не накрывает их дворец защитным куполом. Схватила Пейдж за руку и потянула в узкий коридор.

— Бежим.

Они мчались по коридорам, мимо статуй и колонн, мимо знакомых лиц, что теперь лежали на полу. Кровь уже была пролита — капли на белом мраморе, как будто просто кто-то пролил вино и нужно только позвать служанку или скрыть их иллюзией. Пейдж спотыкалась, но не останавливалась. Мать тянула ее вперед. Рывками. С отчаянием. Как будто от каждого шага зависела ее жизнь.

Они быстро добрались до Зала Совета, но там все было уже кончено. Там, где сидели советники, теперь были тела. Мать кинулась к ним, глаза метались по лицам.

— Его здесь нет, — выдохнула она. — Слава богам. Твой отец жив.

Она схватила Пейдж за плечи и быстро зашептала.

— Прячься. Быстро. Под стол. Я скрою нас и никто не увидит, что мы тут.

— Но, мама…

— Делай, как я сказала!

Она в последний раз погладила ее по щеке. Точно прощалась. И побежала к дверям, чтобы запечатать их магией. На них был особый артефакт, который помогал сделать это без вреда магу и при этом обеспечить сильную защиту. Мать оказалась в проеме и в этот момент воздух пронзил тихий звук.

Он был странный. Не громкий. Сухой. И в этой сухости — смерть.

Мать вдруг осела, как кукла, у которой обрезали нити, поддерживающие её жизнь в руках кукловода. Из ее груди торчала стрела. Пейдж не издала ни звука. Просто замерла. Мир сузился. Стал тихим, слишком тихим. Она даже не заметила, что сжимала что-то в кулаке — белый цветок. Астрий. Мать сорвала его в саду для нее. И Пейдж держала его в пальцах, не отпуская до последнего.

Мать лежала на полу. Рыжие волосы разбросаны, как огненный водопад. Глаза открытые, пустые. Рядом — алое пятно, расползающееся, будто цветок, что жаждал распустить лепестки

И тогда…

Шаги. Резкие. Знакомые.

Отец ворвался в зал. В полном облачении воина. Лицо — словно высеченное из камня. Без дрожи, без боли. Он взглянул на Пейдж, которая вылезла из-под стола, чтобы взглянуть на мать. Он впервые посмотрел сквозь нее.

Словно ее не было.

Он опустился на колени рядом с телом матери и тихо шепнул что-то стражнику, застывшему позади. Тот подошел к Пейдж, а отец, выпрямившись, молча ушел. Не обнял. Не спросил. Не остался.

Тогда что-то в Пейдж умерло.