Между жизнью и сердцем

Глава 1.

Чхве Хва Ён

В операционной всегда пахнет стерильностью и железом. Этот запах въелся в поры, в волосы, в подкладку халата, который я снимаю каждый вечер, но который уже стал моей второй кожей. Сейчас я стою у окна в ординаторской, смотрю на бесконечную серую стену соседнего корпуса и чувствую, как где-то глубоко в груди всё ещё долбит пульс — отголосок адреналина, захлестывавшего меня всего двадцать минут назад.

Третья операция за смену. Пожилой мужчина, разрыв аневризмы. Ещё чуть-чуть, ещё секунда промедления — и всё. Пустота. Но я успела. Мои пальцы, сейчас слегка подрагивающие, пока я сжимаю холодный пластиковый стаканчик с водой, там, в поле зрения, были стальными. Собранными. Идеально точными. Я знаю, что я хороший хирург. Это не хвастовство, а тихое, спокойное принятие факта: это то, ради чего я рождена. Я люблю это чувство, когда под твоими руками из хаоса и крови рождается порядок и жизнь. Это чистое, почти божественное ощущение, которое невозможно объяснить никому, кроме таких же безумцев, как я.

Но сейчас, когда операционная пуста, а сёстры ушли переводить дух, в голову лезут совсем другие мысли.

За окном уже не чернильная ночь. Сеул просыпается. Небо над башнями деловых центров начинает светлеть, разливаясь сначала лиловым, а потом ржаво-розовым светом. Город, который никогда не спит, на секунду замирает в этом магическом часе, когда фонари уже погасли, а солнце ещё не взошло. Внизу, за сеткой больничного двора, начинают шевелиться крошечные фигурки в куртках. Они похожи на муравьёв, спешащих в свой муравейник. Кто-то везёт тележку с кимчи, кто-то торопливо жуёт хлеб на ходу, кутаясь в шарф.

Интересно, они знают, что вот здесь, за этой серой стеной, мы — боги и рабы одновременно? Мы решаем, дышать человеку или нет. А они спешат на работу, думая о кофе, о начальнике, о свидании. Мир за стеной кажется таким лёгким, таким беззаботным. А здесь, в этих коридорах, время течёт иначе. Оно густое, липкое, как сироп. Минута может длиться вечность, пока ты ждёшь результат анализа, или пролететь как секунда, когда ты зашиваешь сосуд.

Я отрываю взгляд от города и смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, волосы, которые я давно перестала красиво укладывать и всегда собираю в тугой, немного небрежный пучок на затылке. Мешки под глазами? Да, есть. Но в моих глазах — тёмно-карих — всё ещё горит огонь. Его никто не смог потушить в начале пути, и сейчас это сделать тем более невозможно.

Я отрываюсь от мыслей, чувствуя, как в кармане вибрирует телефон. Кто это может быть в такую рань?

— Чхве Хва Ён, соизволите мне рассказать, почему вы взяли трубку в такую рань? Почему ты не в кровати? — возмущённо спрашивает мама, и я слышу, как она перемешивает кофе.

— У меня такой же вопрос, мамочка. Неужели ты вместо сна выбрала что-то другое?

— Я так же, как и ты, работаю, если что!

Я усмехаюсь в трубку, прижимая телефон плечом к уху, пока свободной рукой расстёгиваю ворот хирургической рубашки. Мама всегда знает, когда я не сплю. У неё сверхъестественный радар на мои бессонные ночи, будто она чувствует через весь город, как я стою у этого проклятого окна и смотрю на серую стену.

— Работаешь? Мамочка, ты владелица маленького цветочного магазина, а не глава экстренной службы. Какие у тебя могут быть дела в пять утра?

— Ах, ты думаешь, цветы не требуют внимания? — фыркает она, и я слышу, как звенит ложка о край чашки. — Они живые, Ён-а. Им нужна забота. Я поливаю самые капризные орхидеи, пока ты там кромсаешь бедных людей.

Я тихо смеюсь, и этот звук кажется чужим в пустой ординаторской. Смех отражается от белых стен, стерильных поверхностей, стеклянных шкафчиков с инструментами и становится каким-то одиноким.

— Я не кромсаю, мама. Я спасаю.

— Знаю-знаю, — её голос теплеет, становится мягче, материнским. — Я просто волнуюсь. Ты опять три операции подряд? Ты помнишь, как выглядит твоя кровать?

Я закрываю глаза. Перед внутренним взором возникает моя квартира на двадцать пятом этаже с панорамными окнами, которые я так и не удосужилась задёрнуть шторами. Там, на огромной кровати с серым постельным бельём, лежит нетронутая подушка. Комнату заливает утренний свет, и пыль танцует в воздухе. Я знаю, как пахнет моя квартира — пылью и запустением. И этот запах кажется почти оскорбительным. Я же врач, чёрт возьми, я должна поддерживать идеальную чистоту, а у меня дома бардак.

— Я помню, мама. Я сегодня приду раньше, обещаю.

— Ты обещала это уже три раза на этой неделе, — вздыхает она, и я слышу, как она ставит чашку на стол. — Ладно. Я звоню не только для того, чтобы прочитать тебе нотации. Твой отец вчера спрашивал о тебе. Ты же помнишь, что у него скоро день рождения?

Ко мне подбегает Хён Джин. Я отрываюсь от телефона, переводя взгляд на его взволнованное лицо.

— Тяжёлое ДТП, нужно идти.

— Мамочка, прости, я перезвоню, — говорю я, и голос мой звучит ровно, спокойно, хотя внутри всё уже сжалось в тугой узел. Я слышу, как она вздыхает на том конце провода, — этот вздох я узнаю из тысячи. Он означает: «Я понимаю, но мне грустно». — Я люблю тебя. И передай отцу, что я помню. Я обязательно приду.

Я нажимаю отбой, даже не дождавшись её ответа, потому что Хён Джин уже стоит в дверях, и его глаза — всегда такие жизнерадостные, почти мальчишеские, сейчас темны и серьёзны. Он держится за косяк одной рукой, и я замечаю, как побелели его костяшки.

— Что случилось? — спрашиваю я, уже на автомате затягивая волосы в более тугой пучок. Мои пальцы двигаются быстро, привычно, словно живут отдельной жизнью. — Подробности.

— Автомагистраль, северное направление, — выдыхает он, и я слышу в его голосе ту самую дрожь, которую стараются скрыть все молодые интерны. — Водитель фуры уснул за рулём. Пять машин. Трое в критическом состоянии, ещё двое — средней тяжести, но у одного из них... — он запинается, и я вижу, как он сглатывает. — У одного из них проникающее ранение грудной клетки. Осколки стекла. Врачи на месте говорят, что он потерял слишком много крови.