Мгла Пламенных Небес

Глава I. Столетие назад

Морозное утро было ясным. Зарилось ещё затемно, ведь солнце только лишь начинало свой путь к зениту.

Холодные ветра поздней осени Стоунморна здесь, в Зимовилле, заставляли пещрины в камнях скрежетать, нестись влажной наледью и приставать к стёклам. Так, на окнах домов писала свои чудные экспромты художница-природа. Времени, отведённого для творения, у неё было предостаточно — тут, в Низовьях Риверколда, регионе далёкого севера, за исключением пары летних месяцев, в её распоряжении был весь остальной год.

Дома тут были такие, пытались умаслить эту художницу, придти с ней к эдакому перемирию. Каменные и деревянные, громоздкие и просторные, чаще одноэтажные; приходилось их заставлять такой же громоздкой мебелью, чтобы хоть как-то защититься от прошивающих насквозь ледяных нитей-порывов. Они пытались исполнять свой долг на совесть, требуя отдачи внимательностью, чуткостью: требовали холения и заботы о каждой трещинке, которая к следующей зиме могла бы обернуться настоящей бедой, старанием в постройке, дабы сами эти трещинки даже и не допустить.

Был среди этих домов похожий на многие другие. Где-то в районе знати, был там одноэтажный истукан из белёного камня и с узенькими "бровястыми" стёклами-окошками, позавчерашней роскошью, всаженными в гладкие деревянные наличники. Была к нему и деревянная ступенчатая прихожка, просевшая от срока службы, изнемогающая от мороза в холода и от влаги в тёплую пору, в преддверье пустившаяся зеленоватым налётом плесени. Защищал истукана простенький фронтон из красных черепков, в изголовье которого стояла труба-дымоход. Выдохнула она жиденький молочный клубок в бескрайнюю чёрную гладь, да истратилась.

Присмотрись в одно из окошек. За стеклом, украшенным абстракцией богини-каллиграфистки, можно разглядеть лицо. Точнее, торчащие из-под одеяла нос-капельку и пару голубых глазок.

Глазки плыли вдоль изгибов и линий, следовали за плетениями узоров. О чём думал тогда обладатель этих глазок? Мысли прочесть было тяжело — мешала муть стекла. Что было внутри?

«Эх, пора вставать...» — подумала голова, покинувшая тёплую, тяжёлую кровать.

Густая копна длинных золотых волос полетела следом, обнаружился силуэт мальчика. Стройного и высокого для своего возраста, но всё ещё лишь мальчика.

Колотил озноб. Камин иссяк, в широком зале стало холодно. Мальчик быстро оделся в длинные светлые одежды, ту же позавчерашнюю роскошь, теперече тронутую отсутствием материнской заботы, зачерпнул ледяной воды из бочки в маленькие ладони, окунул лицо. Убрал волосы в тугой хвост. Ступил по скрипучей прихожке, отправившись в путь. Куда? На работу.

В таверну, что стояла близ северных окраин Зимовилля. Было у неё тривиальное название: «У Терри».

Город уже бодрствовал.

***

Тяжёлая дверь хлопнула, открыв взору невысокий, но широкий зал. Несколько столов вдоль стен, служебная стойка в оконечье, небольшой очаг прямо за нею, уже разливавший тепло по камню и дереву. Старик, стоявший близ стойки, поднял глаза.

— Здорова, малой. Ести хочешь? — сказал он, направляясь ко двери во второй зал.

Зрачки голубых глазок расширились.

То дело немудрёное. Чувство сытости для сироты — сродни празднику, тем паче, что мальчик ел крайний раз, вроде бы, во вчерашний предвечер. По слухам, гулявшим тут и там, в импровизированном "на скорую руку" приюте, дела шли не шибко лучше — и там, мол, дети не доедают; из благ предлагалась лишь компания из таких же сирот, да какой-никакой кров над головой. Теперь пойди разбери, печально ли, что мальчик проспал день, когда собирали сирот с городской площади, был ли то "уходящий корабль", или обернулся бы этот приют очередной напастью... Кто уж теперь скажет.

Мальчику вернулись чувства, когда он оказался во втором зале. Здоровенный старинный стол полнился яствами: и курица тебе, вся белая и сочная, и солонина жирная, и сыра ароматного пара кусков, и мягкая лепёшка непочатая, и рыбка, об которую можно все молочные зубы в труху раскрошить... Хоть и застолье было вчера, аромат до сих пор стоял дурманящий.

Мальчик накинулся на еду, не справившись с неуёмным голодом.

Старик усмехнулся:

— Пива? Вина?

— М-м-м, — озадаченно промычал мальчик, пытаясь в одно время и прожевать цыплёнка с хлебом, и выразить негодование.

— Шуткую я, шуткую! Сиди ровно, — удалялся голос.

Минутой позже на стол бухнула тяжелая кружка, определённо не рассчитанная под детские нужды. Казалось, из неё тянулся запах подкисшего винограда. Мгновение, и всяк душок переменился загадочным востоком, терпким и травянистым ароматом далёких стран. Из носатой посуды плеснулся в кружку кипяток.

— Извиняй, сахару не будет. Истратился, а Агнел невесть когда вернётся с завозом...

— Что уж вам! Я и так благодарен за всё, что вы для меня делаете, сар Терефл, — высокопарно залепетал мальчик, наконец прожевав.

Старик нахмурил поседевшие брови, отчего его лицо сделалось забавным.

— Какой я тебе "сар"? Скока раз тебе ещё сказать-то надо... Я ж к тебе на "Ты", ты-то отчё-й на "Вы"?

Забывал старик, что говорил хоть и с сиротой, но всё же выходцем из дворянского рода. Не понимал, что тот научен всегда обращаться на "Вы", к кому угодно, если тот не приходится ему самому прислугой. Не понимал, что в детской голове так было заведено, что когда ребёнок обращается к взрослому на "Ты", то можно было счесть оскорблением.