Михна

Пролог

Пролог

I. Вера

Храм пах мёдом и горелым маслом.

Женщина стояла у входа, сжимая руку сына так, что пальцы побелели. Она ждала этого дня с тех пор, как жрец впервые коснулся лба мальчика и сказал: «Богиня видит его».

Внутри было тихо. Свечи — десятки, сотни — горели вдоль стен, и пламя не дрожало, будто воздух здесь забыл, как двигаться. Каменный пол отшлифован тысячами коленей до тусклого блеска. Потолок тонул в темноте — свет свечей не доставал до него, и казалось, что храм уходит вверх бесконечно.

Жрец ждал у алтаря. Белые одежды, чистые руки, мягкий голос.

— Подойди.

Женщина опустилась на колени. Камень был тёплым — от свечей, от дыхания тех, кто стоял здесь до неё. Мальчик дёрнул руку, и она сжала крепче. Не сейчас. Потом можно будет. Потом — всё.

— Ты привела его по своей воле? — спросил жрец.

— Да.

— Ты отдаёшь его Богине по своей воле?

— Да.

Слово вышло ровным. Она репетировала его по дороге — шепча в пыль, подбирая интонацию, чтобы голос не сломался. Нашла правильную: не радость, не скорбь. Смирение. Так говорят о вещах, которые больше тебя.

Жрец улыбнулся. Не ей — мальчику.

— Как тебя зовут?

Мальчик молчал. Смотрел на свечи — отблески плясали в его зрачках, делая глаза живыми, горящими. Ему было семь. Или восемь. Жрецу было всё равно.

— Имя не важно, — сказал жрец мягко. — Богиня даст новое.

Помолчал. Стилус к дощечке.

— А твоё? Для записи.

— Райя, — сказала женщина.

Жрец записал. Не поднял глаз.

Женщина разжала пальцы. По одному — мизинец, безымянный, средний. Каждый — как отдельное решение. Мальчик не шевельнулся. Стоял, куда поставили.

Жрец взял его за плечо и повёл к двери за алтарём. Там было темнее. Там пахло чем-то другим — не мёдом. Камнем, сыростью, железом.

Женщина смотрела. Спина сына — узкая, в рубашке, которую она сшила на прошлой неделе, загнув рукава, потому что он ещё не дорос. Он не обернулся.

Она встала с колен. Отряхнула подол — привычка, руки сделали сами. Провела ладонью по лицу, но глаза были сухими. Слёзы — это сомнение. Сомнение — это грех. Богиня не ошибается. Богиня выбрала.

На выходе она остановилась. Солнце ударило в глаза — ослепительное, белое после полумрака храма. Запах мёда и масла ещё держался в волосах, в складках одежды. Руки были пустыми. Левая — та, что держала, — подрагивала мелкой дрожью. Женщина сжала её в кулак и прижала к животу.

Потом пошла домой. По той же дороге, по какой пришла. Только быстрее.

II. Нужда

Мор ушёл из деревни за три дня до их приезда.

Жрец в сером плаще — не белом, не храмовом, дорожном — остановил повозку у колодца. Лошадь опустила голову к корыту и пила жадно. Жрец не торопил. Смотрел на дома.

Половина дверей была заколочена. Доски — свежие, светлые на фоне потемневшего дерева стен. Кое-где на косяках остались отметины мелом: косая черта, потом ещё одна, потом ещё. Мёртвых считали так — не словами, не именами. Чертами.

— Здесь, — сказал жрец вознице.

Дом стоял на краю. Крыша просела с одной стороны. Разрытый огород зарос сорняком. Коза на привязи: рёбра, тусклая шерсть, мутные глаза.

Отец ждал на пороге. Не вышел навстречу — стоял, привалившись к косяку, и смотрел, как жрец слезает с повозки. Руки за спиной. Землистое лицо, красная сетка лопнувших сосудов на щеках. Он был пьян. Или болен. Или то и другое.

— Сколько? — спросил отец.

Жрец достал из-под плаща мешочек. Положил на стол — не в руки. На стол, рядом с миской, в которой засохла каша. Мешочек был маленький. Звякнул — глухо, невесомо.

Отец посмотрел на мешочек. На жреца. Снова на мешочек.

— Мало.

— Богиня щедра к тем, кто отдаёт, — сказал жрец.

— Мало, — повторил отец. Но руку уже протянул. Пальцы дрогнули — короткие, грязные, с чёрными ободками под ногтями. Развязал тесёмку. Пересчитал. Губы шевелились.

Мальчик сидел в углу на лавке. Босой. Колени прижал к груди. Грязная рубаха, волосы в колтунах. Он смотрел не на отца и не на жреца — на козу за окном.

— Ладно, — сказал отец. Затянул тесёмку обратно. — Забирай.

Жрец кивнул. Повернулся к мальчику, опустился перед ним на одно колено. Улыбка — мягкая, отработанная.

— Пойдёшь со мной? Будет еда, чистая вода. Каждый день.

Мальчик перевёл взгляд с козы на жреца. Потом — на отца. Отец стоял у стола, спиной к нему. Убирал мешочек за пазуху. Плечи ссутулены.

Мальчик сполз с лавки. Ноги — грязные, тонкие — шлёпнули по глинобитному полу.

Отец не обернулся.

У повозки жрец подсадил мальчика, и тот сел рядом с другим — поменьше, с заплаканным лицом. Они не посмотрели друг на друга.

Лошадь тронулась. Деревня уплывала назад: заколоченные двери, меловые черты, коза на привязи.

Отец вышел на порог. Постоял. Вернулся в дом.

III. Отчаяние

Город вонял.

Протухшей рыбой с пристани, мочой из переулков, дымом от жаровен, на которых что-то шипело и плевалось жиром. Над крышами кружили птицы — большие, чёрные, крикливые. Мальчик знал их повадки лучше, чем имена улиц. Где кружат — там падаль. Где падаль — там можно поживиться, пока не заметили.

Он сидел на корточках у стены, в тени навеса, и ждал. Худой, мелкий — на вид лет девять, хотя ему было одиннадцать. Локти острые, скулы острые. Рёбра можно пересчитать через рубаху. Рубахи, впрочем, не было — была тряпка, перетянутая верёвкой.

Рядом — двое таких же. Один постарше, без двух передних зубов. Второй совсем маленький, пять или шесть, с коростой на подбородке.

Жрец появился к полудню.

Он шёл через рынок, и толпа расступалась перед ним — не из уважения, из привычки. Белые одежды, сандалии на чистых ногах. Он смотрел по сторонам, и взгляд скользил поверх голов, поверх прилавков — и останавливался на тенях. На нишах. На углах, где жались мелкие фигурки.

Мальчик встретился с ним глазами. Одно мгновение — жрец шёл дальше.