Микула и волшебная Лира

Микула и волшебная Лира

В некотором селе, у самого края Яви, где лес темной стеной подпирает небосвод, жил-поживал молодец по имени Микула. Тридцать весен минуло ему, и был он не пахарь, не кузнец, а гудошник знатный. За то, что пальцы его струны лиры перебирали искуснее, чем иной гусляр слова молвит, прозвали его в народе — Микула Лира.

Росту он был высокого, статью крепок, да только правая нога его подводила. Сызмальства ныла она к сырой погоде, ломила кости так, что впору волком выть. Оттого ходил Микула неспешно, чуть припадая на сторону, но голову держал гордо. А голова та была светлая, волосом — лен беленый, кольцами крупными вьется, а глаза — два изумруда лесных, смотрят зорко да с хитринкой.

Дни его текли рекой медленной. Просыпался Микула с первыми петухами, выходил на крыльцо своей избы-сруба, дышал туманом. Хромал до околицы, где садился на старый пень векового дуба. Там-то и начиналась его работа. Клал он лиру на колени, касался струн и замолкали птицы. Звуки, что рождались под его пальцами, были чудными: они могли рассказать о том, как солнце-Ярило борется с ночным мраком, как плачет береза по сгинувшему воину, или как смеются русалки в омуте. Люди со всей деревни сходились послушать, забывали про свои беды, и на душе у них становилось светло. Так и кормился Микула своим талантом.

Однажды, на закате ясного дня, когда небо над полем отливало багрянцем и золотом, решил Микула отдохнуть не на своем привычном месте, а спуститься к реке Смородине. Нога в тот день разболелась пуще обычного, огнем горела, словно каленым железом жгли. Дошел он до берега, тяжело опустился на траву-мураву у самой воды и вытянул больную ногу, давая ей покой.

Сидит Микула, смотрит на водную гладь. Река течет плавно, серебрится лунной дорожкой, хотя луна еще и не взошла. В воде звезды небесные купаются, отражаются. Глядь — а отражение-то не его! Вместо кучерявого блондина с зелеными глазами смотрит из глубины чернобровый мужик с лицом суровым, будто из камня тесанным. Усмехнулся тот, чужой образ, и подмигнул Микуле.

Отпрянул гудошник, сердце в груди ухнуло куда-то вниз. Потер глаза кулаком, снова склонился над водой. Нет никого. Только он сам отражается, бледный да испуганный. Вздохнул с облегчением, списав все на игру света вечернего. Решил было встать, да больная нога совсем одеревенела.

Наклонился он ниже, чтобы плеснуть холодной воды на лицо, унять жар. И замер. Вода в реке вдруг стала недвижимой, как зеркало из черного льда. И увидел он в этой черной глади не себя и не того чужака. Он увидел, как из-под коряги, из самых темных омутов, выплывают рыбы! Чешуя их блестела, как мокрый речной жемчуг, а вместо рыбьих глаз на него смотрели очи человеческие — синие, глубокие, полные древней тоски. Они поднимались к поверхности и беззвучно открывали рты, словно пытались спеть песню без слов, которую могла бы сыграть его лира.

А следом за ними, из самой толщи вод, начала подниматься тень. Огромная, бесформенная, сотканная из речного тумана и ночных страхов. Она протянула к нему бесплотную руку, и вода вокруг нее пошла мелкой рябью.
Микула похолодел. Он понял, что глядит он не просто в реку. Водная гладь — это граница. Грань между миром людей, Явью, и тем, что скрыто в глубине, в Нави. И сейчас эта грань истончилась для него одного.

Он зажмурился крепко-накрепко, стиснул зубы и отшатнулся назад, упав на спину. Полежал так, слушая, как бешено колотится сердце и шумит в ушах кровь. Потом медленно открыл один глаз, другой.

Над ним раскинулось высокое звездное небо. Рядом тихо плескалась обычная река Смородина, гоня по течению желтые листья. Ни черных зеркал, ни рыб с человечьими глазами, ни туманных теней. Лишь тихий шелест камыша да далекая песня сверчка.

Микула сел, потрогал лоб. Холодный. Посмотрел на свое дрожащее отражение в воде. Обычное отражение тридцатилетнего мужчины с больной ногой.
— Привиделось — прошептал он хрипло, осеняя себя защитным знаком. — Видать, стар я стал для таких чудес, или нога лихоманку нагнала.

Встал он, опираясь на посох, и поковылял прочь от реки, стараясь не оглядываться. Всю дорогу до дома чувствовал он между лопаток тяжелый, незримый взгляд из темной водяной бездны, который спрашивал: «Ты правда поверил, что это морок?».

В тот миг, когда недвижимая гладь реки Смородины обратилась черным зеркалом и из-под коряг явили свой лик те создания, разум Микулы Лиры не закричал от страха. Он зазвенел, подобно лопнувшей струне на его старой лире, и наполнился мыслями столь же холодными и быстрыми, как течение подо льдом.

«Блазнится» — первая трезвая мысль попыталась пробиться сквозь изумление. «Морок ночной, наваждение от лихоманки в ноге. Жар по жилам течет, вот очи и застит. Не было этого».

Но глаза, его зоркие зеленые глаза, видели иное. Они отказывались моргать, прикованные к жуткой красоте того, что происходило в толще воды.

Мысли сменяли друг друга с пугающей быстротой:

«Рыбы. Откуда здесь такие? Не простые это карпы кои, что в прудах у боярских теремов плещутся. Чешуя их — не чешуя вовсе, а мокрый речной жемчуг да перламутр. А очи? Очи человечьи! Смотрят прямо в душу, без стыда и без гнева. Что видят они там, в глубине меня?»

Холодный пот прошиб Микулу. Мысли сделались вязкими, тягучими: «Это души утопленников? Или сами хозяева водные? Дедушка Водяной балует? Нет. Те древнее, страшнее. Эти — иные. Плачут они о чем-то своем, речном, беззвучно рты разевают. Песню поют, которую мне вовек не сыграть, слов которой мне вовек не понять».

И тут поднялась из омута тень. Сердце Микулы пропустило удар и ухнуло куда-то в пятки, отдаваясь тупой болью в больной ноге. «Вот оно - Граница». Мысль эта пришла не как страх, а как холодное, обреченное знание. «Вода — она не просто вода. Это стена тонкая между Явью и Навью. Я всю жизнь думал, что играю для людей сказки, а сам, выходит, сидел на пороге чужого мира и не ведал. Теперь порог рухнул».