Миледи. Выход из легенды.

Глава 2.

Глава 2

План — это то, что отличает живого человека от трупа. Жанна это поняла почти сразу, как только сидение на полу перестало быть единственным способом не потерять сознание.
Служанка стояла над ней, как над больной. Старалась дышать тихо, будто громким вдохом могла спугнуть хозяйку окончательно — и тогда мадам бросится на неё, как кошка на голубя. Девчонка явно уже успела представить себе, как её обвинят в том, что она «недосмотрела», и выгонят вон без жалованья.
— Как тебя зовут? — спросила Жанна хрипло, не поднимаясь. Ей нужно было хоть что-то зацепить, хоть один факт, который не развалится.
— Пьеретта, мадам, — пролепетала служанка.
Пьеретта. Хорошо. Пьеретта — не «эй ты». Имя делает человека инструментом. Инструменты надо называть, чтобы не путать.
Жанна медленно встала, опираясь рукой о край стола. Голова всё ещё гудела, но не так, как минуту назад. Тело — странное, чужое и одновременно до неприличия удобное. Молодое. Сильнее её собственного. Словно мир решил пошутить: «Вот тебе шанс, держи». И тут же добавил: «Но за шанс ты заплатишь».
— Пьеретта, — сказала она уже спокойнее. — Я… я сегодня плохо спала. Мне нужно побыть одной. И чтобы ты никому не рассказывала, что я задавала… странные вопросы.
Пьеретта тут же закивала — так быстро, что косынка на голове дрогнула.
— Нет-нет, мадам! Я никому! Клянусь!
— Хорошо. — Жанна сделала шаг к двери и остановилась. — Скажи… где мы?
Пьеретта смотрела на неё всё теми же круглыми глазами.
— В гостинице «У Трёх голубей», мадам… у мсье Готье.
«У Трёх голубей». Прекрасно. То есть я буквально сижу в декорациях для приключенческого романа, только без каскадёров и страховки.
— Спасибо. Иди.
Пьеретта выскользнула из комнаты так, будто её выпустили из тюрьмы. Дверь закрылась. Жанна осталась одна — и это стало самым дорогим подарком этого утра.
Она медленно подошла к окну, чуть приоткрыла занавесь и выглянула наружу. Улица была узкой, каменной, грязноватой. Люди ходили иначе — ближе к стенам, обходя лужи, утаптывая солому. Лошади пахли сильнее, чем машины: жизнь здесь пахла животным, человеческим, дымом, навозом, хлебом. И всё это было реальным. Пугающе реальным.
Жанна прижала ладонь ко лбу, заставляя себя думать.
Итак.
Год 1626. Людовик XIII. Анна Австрийская. Кардинал Ришельё — где-то рядом в этой истории, как акула под водой. Мушкетёры — вполне возможно, тоже существуют, но их романтический образ оставим там, где ему место: на страницах книги. Реальность не носит перьев просто так.
И главное: она — Миледи. Точнее, тело, которое окружающие считают Миледи.
Она посмотрела на плечо, где под тканью рубашки жгло клеймо. Лилия выглядывала насмешкой. И вот сейчас, именно сейчас, ей хотелось кричать, что это несправедливо, что это бред, что так не бывает.
Но она не кричала. Она была не из тех, кто тратит кислород на истерики больше минуты.
— Ладно, — сказала она вслух, глядя на своё отражение в стекле. — Дорогая вселенная. Я поняла. Ты очень остроумная. Теперь дай мне выжить.
Она подошла к сундуку, приподняла ткани и нашла тайник. Ожерелье лежало там, как приговор. Рядом — мешочек с золотом. Она подержала его на ладони, слушая тяжёлое звяканье монет.
Деньги — это не счастье. Деньги — это скорость.
А ей нужна скорость.
Она натянула на себя накидку, завязала волосы — быстро, небрежно, но крепко. В зеркале она выглядела… слишком красиво для женщины, у которой земля уходит из-под ног. Красота была проблемой: красоту замечают. Ей нужно было стать незаметной. А незаметность — это одежда, походка и взгляд.
Она глубоко вдохнула и вышла из комнаты.
Коридор гостиницы был узкий, пах тёплой едой и человеческим потом. Где-то внизу смеялись мужчины, звенели кружки. Она спускалась по лестнице и ловила на себе взгляды — осторожные, цепкие. Женщину здесь рассматривали так, будто она — событие. Особенно женщину в хорошей ткани.
«Спасибо, Жанна из прошлого, за великолепный гардероб. Теперь мне нужно срочно стать беднее».
Внизу, в общем зале, было шумно. Хозяин — плотный мужчина с лицом человека, который умеет делать вид, что ничего не знает, — стоял за стойкой, вытирая кружку. Его руки были чистыми только по привычке, а глаза — хитрыми по профессии.
Она подошла к нему уверенно. Уверенность — самый дешёвый и самый действенный костюм.
— Мсье Готье? — спросила она.
— К вашим услугам, мадам, — хозяин поклонился чуть ниже, чем требовалось. Уважение к женщине здесь измерялось не вежливостью, а оценкой её кошелька.
— Мне нужна тишина и… услуга, — сказала она. — И чтобы вы не задавали лишних вопросов.
Готье улыбнулся шире. Такие фразы он любил.
— Услуги бывают разные, мадам.
— Я заплачу, — спокойно сказала Жанна.
Готье чуть наклонился ближе.
— Тогда я слушаю.
Она огляделась: рядом никто не стоял слишком близко, шум глотал слова.
— У меня есть лошадь, — сказала она.
Готье моргнул. Лошадь? С чего вдруг?
— Прекрасно, мадам. Лошадь — хорошая вещь.
— Я не умею на ней ездить, — сказала Жанна с таким выражением лица, будто признавалась в убийстве.
Готье пару секунд молчал, а потом неожиданно прыснул, прикрывая рот ладонью.
— Прошу прощения… мадам… просто… это редкое признание.
— Не расслабляйтесь, — сухо сказала она. — Мне нужно её продать. Или — если вы умный человек — помочь мне сделать так, чтобы она перестала быть моей проблемой.
Готье перестал смеяться. В его глазах появился интерес.
— Лошадь стоит денег. Но держать её стоит тоже денег.
— Вот именно, — кивнула Жанна. — Постой, корм. И самое главное — вопросы. Я не хочу вопросов.
— Понимаю, — сказал Готье, и в этом «понимаю» было всё: он понимал не ситуацию, а выгоду.
— Сколько стоит постой у вас? — спросила Жанна.
Готье назвал цену. Жанна тут же посчитала в голове, прикинула, насколько быстро её золото начнёт таять.
— Не годится, — сказала она. — Я не буду платить за воздух.
Готье прищурился.
— Тогда мадам может оставить лошадь и уйти пешком.
— Мадам может, — согласилась Жанна. — Но мсье Готье может заработать на мне больше, чем на кружках вина.
Она наклонилась чуть ближе.
— Вы найдёте покупателя. Быстро. За процент.
Готье молчал, оценивая. Она видела, как у него в голове шевелятся монеты.
— Процент — какой? — наконец спросил он.
— Десять, — сказала Жанна.
Готье фыркнул.
— Мадам, за десять процентов я найду покупателя разве что на старую козу.
— Тогда двадцать, — сказала она спокойно. — Но вы берёте на себя постой и корм до продажи. И никаких вопросов. И ещё: если кто-то спросит, лошадь ваша.
Готье задумался, почесал щёку.
— Двадцать… — пробормотал он. — Риск…
— Риск у вас только один: не заработать, — сказала Жанна. — А заработок — чистый. У вас есть конюшня?
— Есть.
— Значит, вы уже платите за корм и людей. Для вас лошадь — просто ещё одна лошадь. А для меня — якорь.
Она улыбнулась уголком губ.
— И я не хочу тонуть.
Готье посмотрел на неё пристально, будто впервые увидел не красивую мадам, а хищника. Потом медленно кивнул.
— Ладно. Двадцать. Но если лошадь хороша — я хочу право первому предложить цену.
— Предлагайте, — сказала Жанна. — Только без жадности. Жадность делает людей глупыми.
Готье снова улыбнулся — уже уважительно.
— У вас острый язык, мадам.
— Я на нём зарабатываю, — ответила она.
Он кивнул в сторону двери.
— Пойдёмте посмотрим на вашу лошадь.
Во дворе было холоднее, воздух резче. Конюшня пахла сеном и животным теплом. Изнутри донёсся фырк. Жанна замерла на пороге.
Лошадь стояла там — высокая, тонконогая, нервная, с блестящей шерстью. Она повернула голову и посмотрела на Жанну так, будто знала: эта женщина сейчас начнёт паниковать.
Жанна уставилась на животное и честно ощутила, как в животе сжалось.
«Это же не лошадь. Это… это шкаф на ножках. И ножки эти — живые. И у шкафа есть зубы. Прекрасно».
— Хороша, — сказал Готье, оглядывая. — Породистая. Дорогая.
— Я заметила, — сухо сказала Жанна, не двигаясь ближе.
— Мадам боится? — спросил он с явным удовольствием.
— Мсье Готье, — сказала Жанна, не отрывая взгляда от лошади. — Если вы сейчас скажете слово «боится» ещё раз, я заставлю вас её оседлать и прокатиться вокруг гостиницы голым. Посмотрим, кто из нас смелее.
Готье захохотал так громко, что конюх в дальнем углу обернулся.
— Простите, мадам… — выдавил хозяин. — Но вы… вы чудо.
— Нет, — сказала Жанна. — Я — здравый смысл.
Она посмотрела на лошадь ещё раз и осторожно сделала шаг назад.
— Скажите, у вас нет… кареты?
Готье перестал смеяться.
— Кареты? Мадам, карета стоит денег.
— У меня есть деньги, — сказала Жанна. — Но у меня нет желания умереть под копытами. Я могу нанять карету?
— Можно нанять повозку. Не карету. Карета — это для тех, кто живёт так, будто грязь не существует.
Жанна криво усмехнулась.
— Я бы тоже так жила, но пока приходится помнить, что у грязи есть мнение обо мне.
Готье махнул рукой.
— Я найду вам повозку, если захотите. Но это тоже расходы.
— Сначала вы найдёте покупателя на лошадь, — сказала Жанна. — Потом мы поговорим о повозке.
Она повернулась, чтобы уйти, но лошадь вдруг фыркнула и дёрнулась. Жанна вздрогнула всем телом и автоматически отступила так резко, что едва не врезалась в стену.
— Вот видите, — сказала она Готье. — Она меня уже не любит. У нас токсичные отношения. Надо расставаться.
Готье снова засмеялся, но теперь уже без издёвки. Он явно решил: с этой мадам будет интересно.
Вернувшись в зал, Жанна вспомнила главное: ей нужно исчезнуть из образа «богатой дамы» и стать кем-то другим. Но не настолько бедной, чтобы её не пустили туда, куда она собиралась.
Она огляделась, прикидывая.
— Готье, — сказала она. — Мне нужна одежда. Простая. Чтобы я могла ходить по городу и никто не думал, что я из тех, кого можно обобрать в подворотне.
— То есть мадам хочет выглядеть бедно, но дорого, — понимающе сказал Готье.
— Именно, — кивнула Жанна. — Вы схватываете на лету.
— Я могу послать Пьеретту на рынок. Или… — он прищурился, — вы хотите сами?
Жанна подумала секунду. Сама — риск. Слуги — тоже риск. Но слуга может принести не то. А ей нужно было «не то», а «правильно».
— Я пойду сама, — сказала она. — Но Пьеретта пусть идёт со мной. Она знает, где что.
Готье кивнул.
— Хорошо. Только мадам пусть не забывает: на рынке любят красивых женщин. Красивых — потому что думают, что у них есть деньги.
Жанна посмотрела на него с холодной улыбкой.
— А я люблю людей, которые думают.
Готье поднял кружку, как будто отдавал честь.
— Тогда вам будет весело.
Через четверть часа Жанна уже шла по улице, накинув тёмную накидку поплотнее, волосы спрятав под простой платок. Пьеретта семенила рядом, прижимая к себе корзинку, будто та могла защитить от мира.
Рынок оказался шумным, как живой организм. Запахи били в лицо: рыба, овощи, жареное мясо, пот, дым, специи. Крики продавцов, смех, ругань. Женщины здесь были другими — сильнее, громче, прямее. Они торговались так, будто это спорт.
Жанна поймала себя на странной мысли: «А вот этим женщинам было бы плевать на мушкетёров. Они бы их просто построили и заставили носить мешки».
Она выбрала одежду быстро: простое платье из добротной ткани, тёмное, без лишнего, с крепкими швами. Плащ попроще, но тёплый. Шаль. И — самое важное — обувь. Нормальную, удобную обувь, в которой можно идти и не умереть на второй улице.
Продавщица пыталась заломить цену, но Жанна взглянула на швы, ткнула пальцем в слабое место и сказала:
— Вот здесь нитка плохая. Разойдётся через неделю. Я беру — но вы скидываете.
Продавщица открыла рот, потом закрыла. Потом, неохотно, скинула.
Пьеретта смотрела на «мадам» так, будто та сейчас превратится в ведьму.
— Мадам… вы умеете торговаться, как… как наша кухарка, — выдохнула она.
Жанна усмехнулась.
— Это лучший комплимент, который мне сегодня делали.
Она купила ещё одну мелочь — простую шпильку, чтобы волосы держались крепко, и маленький мешочек для монет, чтобы не светить золотом. Золото — это не средство, золото — это риск. Нужны мелкие деньги, медь. Она быстро поняла, что крупной монетой здесь можно купить не только хлеб, но и чужое внимание.
Когда они вернулись в гостиницу, Жанна поднялась к себе и переоделась. Новая одежда сделала её другим человеком. Красота никуда не делась, но теперь она выглядела как женщина, которая может быть при ком-то, а не «мадам, вокруг которой кружат сплетни». Она стала частью толпы — не самой дешёвой, но и не самой заметной.
И только после этого она позволила себе снова открыть сундук и посмотреть на ожерелье.
Она держала его в руках и думала не о блеске. Думала о том, что ожерелье — это ключ. И если ключом пользоваться неправильно, он ломается у тебя в замке.
Ей нужно было попасть к королеве. Не к кардиналу. Не к мушкетёрам. Не к мужчинам, которые решают судьбы, как шахматные партии. Ей нужна была женщина, которая понимает цену скандала лучше любого министра.
Анна Австрийская.
Жанна знала о ней по книгам и слухам. Королева, чужая при чужом дворе, окружённая пристальным взглядом, как птица в клетке. Королева, у которой каждый шаг оценивают, каждую улыбку считают политикой. Женщина, которая живёт так, будто её душа — государственная собственность.
Жанна почувствовала неожиданную злость — не на королеву, на саму систему.
«Прекрасно. Мы живём в мире, где женщину судят даже за то, что она дышит. Тогда я сделаю это дыхание своим ресурсом».
Ей нужен был путь внутрь.
Путь внутрь — это служанки. Фрейлины. Прачки. Люди, которых никто не замечает, потому что они «просто обслуживают». Но именно эти люди знают всё. Именно их руки держат чужие тайны. И именно им можно предложить не идеологию, а деньги.
Она подозвала Пьеретту.
— Пьеретта, — сказала она мягче, чем раньше. — Ты хочешь заработать?
Пьеретта вздрогнула.
— Мадам… я… я и так служу вам…
— Служить — это одно, — сказала Жанна. — А заработать — другое. Мне нужна информация. Кто здесь, в городе, бывает при дворце. Кто носит туда бельё. Кто торгует тканями для фрейлин. Кто… — она сделала паузу, — кто может провести женщину внутрь так, чтобы никто не заподозрил.
Пьеретта побледнела.
— Мадам… туда… туда нельзя…
Жанна наклонилась ближе и сказала тихо, почти ласково:
— Пьеретта. В этом мире нельзя всё, что люди делают каждый день. Вопрос не в том, можно или нельзя. Вопрос в том, кто тебе поможет и сколько это стоит.
Пьеретта сглотнула.
— Есть… есть прачки… они носят бельё… есть торговки лентами… есть… одна женщина, Колетт, мадам… она… она когда-то служила у знатной дамы и хвасталась, что знает дорогу к дворцу…
Колетт. Хорошо. Имя снова стало крючком.
— Где она? — спросила Жанна.
— На площади у церкви… она продаёт ленты и булавки… — прошептала Пьеретта.
— Отлично, — сказала Жанна. — Мы пойдём к ней.
Пьеретта смотрела на неё уже почти с ужасом.
— Мадам… вас могут… вас могут…
— Меня могут всё, — спокойно сказала Жанна. — Поэтому я и хочу опередить.
Она спрятала мешочек с золотом ближе к телу, взяла мелкие монеты, надела плащ, опустила голову чуть ниже, чем обычно — и вышла.
Площадь у церкви была людной. Там пахло свечами, кислой капустой и влажным камнем. Торговки стояли рядами, как фронт. Жанна нашла Колетт быстро: женщина лет тридцати пяти, лицо хитрое, глаза быстрые, губы тонкие. Руки — умелые, чистые для рынка.
Жанна подошла и взяла в пальцы ленту — будто просто выбирала.
— Красивая, — сказала она.
— Для красивой дамы всё красиво, — мгновенно ответила Колетт, оценив её взглядом. — Только цена не для бедных.
— Я не бедная, — сказала Жанна, и это прозвучало не как хвастовство, а как факт. — Но я люблю, когда со мной разговаривают честно.
Колетт прищурилась.
— Честно — дорого.
— Я плачу за полезное, — сказала Жанна. — И слышала, что вы знаете дорогу туда, куда другие не знают.
Колетт замерла на долю секунды. Потом её лицо стало ещё более обычным.
— Дороги бывают разные, мадам.
— Мне нужна одна, — сказала Жанна. — Тихая.
Колетт огляделась, потом кивнула в сторону узкого переулка.
— Пройдёмтесь.
Пьеретта почти плакала, но пошла следом.
В переулке было влажно и темно. Колетт остановилась, скрестила руки.
— Что вы хотите?
Жанна достала медную монету, потом другую, покрутила в пальцах.
— Я хочу попасть во дворец, — сказала она просто. — Не к королю. К женщине. Понимаете?
Колетт смотрела на неё долго.
— Вы сумасшедшая, мадам.
— Возможно, — спокойно согласилась Жанна. — Но сумасшедшие иногда живут дольше, потому что не соблюдают правила.
Колетт фыркнула, но в глазах у неё мелькнул интерес.
— Вы хотите под видом кого?
— Под видом той, кого там не замечают, — сказала Жанна. — Прачки. Помощницы. Носильщицы. Меня устроит всё, где можно пройти с головой опущенной и с руками занятыми.
Колетт прикусила губу.
— Там есть ворота для службы. Там проверяют.
— Всех? — спросила Жанна.
— Не всех… — нехотя сказала Колетт. — Если ты идёшь с бельём, тебя знают. Если ты новая — тебя смотрят.
Жанна кивнула.
— Значит, мне нужен кто-то, кто будет «знать меня», — сказала она. — И кто-то, кто может довести меня ближе к королевским покоям. Не сразу. Мне нужна только тропинка.
Колетт рассмеялась — коротко, без радости.
— Вы хотите тропинку в королевский будуар? Мадам, тропинка туда стоит, как дом.
Жанна посмотрела на неё без улыбки.
— Дом мне не нужен. Мне нужно выжить.
Она достала монету золотую — одну, всего одну — и показала на секунду, как показывают нож: быстро, чтобы не увидели лишние.
Глаза Колетт расширились.
— Святая Дева… — прошептала она.
— Я не святая, — сказала Жанна. — И вы тоже. Поэтому давайте без театра. Я плачу за возможность. А вы решаете: хотите ли вы рискнуть ради денег, которые изменят вашу жизнь.
Колетт тяжело выдохнула. Потом огляделась по сторонам и сказала тихо:
— Есть прачка. Марта. Она носит бельё для фрейлин. Она… жадная. Но её любят, потому что она молчит. Я могу поговорить с ней. Но если вы подведёте — она меня задушит собственными простынями.
— Я не люблю умирать в белье, — сухо сказала Жанна. — Договоримся, что никто никого не будет душить.
Колетт фыркнула, но улыбка у неё вышла нервная.
— Завтра утром. На рассвете. У заднего двора дворца. Если вы придёте — вы будете прачкой. Если не придёте — я вас не знаю.
— Завтра, — кивнула Жанна. — И ещё одно.
— Что?
Жанна наклонилась ближе.
— Если меня поймают, — сказала она тихо, — я скажу, что меня привели вы. Поэтому вам выгодно, чтобы я не попалась.
Колетт побледнела.
— Вы… вы чудовище, мадам.
Жанна улыбнулась мягко, почти красиво.
— Нет, Колетт. Я просто учусь у эпохи.
Она развернулась и пошла обратно, не оглядываясь. Пьеретта шла рядом, дрожа.
— Мадам… — прошептала она. — Вы… вы правда пойдёте?
— Конечно, — сказала Жанна. — Я уже здесь. Ты думаешь, я стану сидеть и ждать, пока меня найдут?
Она вернулась в гостиницу и только там позволила себе чуть расслабиться. Завтра — рассвет, дворец, риск. Сегодня — подготовка.
И лошадь.
Она спустилась вниз и нашла Готье. Он стоял у стойки и считал что-то на пальцах — видимо, прибыль.
— Мсье Готье, — сказала Жанна. — Мы договорились. Лошадь — ваша проблема. Но если вы продадите её быстро, я буду считать вас человеком полезным.
Готье поднял голову, усмехнулся.
— Мадам, вы умеете угрожать так, будто это комплимент.
— Это и есть комплимент, — сказала Жанна. — Полезные люди живут дольше.
Он наклонился ближе.
— А куда мадам собирается на рассвете?
Жанна посмотрела на него спокойно.
— Мсье Готье, — сказала она, — вы как хозяин гостиницы должны знать две вещи: где у меня деньги и где у меня враги. Но не обязательно знать, куда я иду.
Готье рассмеялся, но в его глазах мелькнуло уважение.
— Понял. Тогда я скажу только одно: сегодня вечером зайдёт купец, который любит хороших лошадей. Я покажу ему вашу.
— Нашу, — поправила Жанна.
— Нашу, — согласился Готье. — Видите, мадам? Мы уже как семья.
— Не сгущайте, — сказала Жанна. — Семья — это когда тебя любят. А вы пока просто хотите заработать.
— Любовь тоже бывает выгодной, — философски заметил Готье.
Жанна усмехнулась.
— Это я ещё проверю.
Она поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Завтра она будет идти к дворцу под видом прачки.
Завтра она сделает первый шаг к королеве.
И где-то рядом, в этой же Франции, существовал кардинал, который однажды дал Жанне мешочек золота. Возможно, он уже ищет её. Возможно, он считает её потерянной. Возможно, он улыбается в своём кабинете, потому что всё идёт по плану.
Но план теперь будет её.
Жанна посмотрела на сундук, где лежало ожерелье, и тихо сказала самой себе:
— Я не умру красиво. Я умру только от старости. Назло всем.
За окном темнело. Город гудел. А внутри неё шевелился холодный, упорный огонь — тот самый, который не даёт человеку стать легендой против своей воли.
И завтра этот огонь пойдёт к дворцу.