Миледи. Выход из легенды.

Глава 3.

Глава 3

Рассвет в этом веке наступал иначе — не мягко, не «потянулось утро», а резко, как будто кто-то грубо отдёрнул занавеску.
Жанна проснулась раньше, чем петухи успели устроить свою театральную премьеру. Проснулась не потому, что выспалась, а потому что мозг, кажется, решил: сон — это роскошь для тех, кого не ищут.
Она лежала, уставившись в потолок, и слушала гостиницу. Тихие шаги в коридоре. Скрип дерева. Далёкий кашель. Невнятное бормотание снизу — кто-то ещё не лёг или уже не встал. В комнате пахло воском и слегка — холодной тканью, той, что лежит в сундуке и ждёт своего часа.
Её час наступил.
Она медленно поднялась, без резких движений. Маска, напомнила она себе. В этом мире женщина проигрывает в тот момент, когда окружающие решают, что она «не в себе». Вчера ей позволили странность — шок, утро, лилия, год. Сегодня — всё. Сегодня она снова Жанна де Ламотт-Валуа. Та самая, которую здесь знают. Та, у которой может дрогнуть голос, но не дрогнет лицо.
Она аккуратно уложила волосы, как могла, завязала платок так, чтобы пряди не выбивались слишком заметно. Оделась в купленное на рынке платье: простое, тёмное, с добротными швами. Накидку — поверх. Внутри, ближе к телу, — мешочек с монетами. Ещё один, мелкий, с медью — отдельно. Ожерелье оставила в тайнике гостиницы: сегодня оно ей не поможет. Сегодня ей нужна не красота камней, а отсутствие лишнего блеска.
Если она попадётся у дворцовых ворот с чем-то дорогим, её не будут спрашивать, откуда. Её будут просто держать, пока не придёт человек, которому интересно. А люди, которым интересно, никогда не бывают добрыми.
Жанна спустилась вниз. Пьеретта уже ждала — сонная, бледная, с корзинкой. Она смотрела на мадам так, будто та собиралась шагнуть с крыши.
— Пьеретта, — сказала Жанна тихо, чтобы не привлекать внимания. — Ты идёшь со мной и молчишь. Если кто-то спрашивает — ты моя помощница. Поняла?
— Да, мадам… — прошептала девчонка.
— И ещё, — Жанна посмотрела на неё холодно, — если ты начнёшь дрожать так, будто тебя ведут на казнь, мы обе привлечём внимание. Дрожать будем внутри. Снаружи — лицо. Сможешь?
Пьеретта сглотнула и попыталась выпрямиться. Получилось плохо, но искренне.
— Постараюсь, мадам.
— Молодец, — сухо сказала Жанна. — За старание тоже платят. Иногда.
Внизу уже был Готье. Он стоял у стойки, делая вид, что занят кружками, но глазами следил за ней, как за интересной инвестицией.
— Мадам ранняя, — заметил он.
— Мадам умная, — ответила она, не останавливаясь.
Готье усмехнулся.
— Купец смотрел лошадь вчера. Сказал — хороша. Торговаться будет.
— Пусть торгуется, — бросила Жанна. — Но помните наш договор.
— Как можно забыть? — Готье прижал руку к груди. — Я же почти семья.
— Семья обычно разоряет, — сказала Жанна. — Вы пока держитесь.
Готье расхохотался, но уже не язвительно. Он любил женщин, которые не плачут.
У улицы было лицо — холодное и влажное. Рассветная сырость пробирала до костей. Пьеретта шла рядом, спотыкаясь на камнях. Жанна шла ровно. Внутри её всё было натянутой струной, но снаружи — шаг, дыхание, взгляд. Она ловила себя на том, что ведёт себя так, будто идёт не во дворец, а на закрытый показ в антикварном доме: главное — не выглядеть новичком, иначе тебя начинают проверять.
На площади у церкви Колетт стояла уже на месте, будто рынок был её домом и кроватью. Увидев Жанну, она не помахала, не улыбнулась — только едва заметно кивнула и сдвинулась в сторону, к переулку.
— Вы пришли, — коротко сказала она, когда они оказались в тени стен.
— Я всегда прихожу туда, где меня ждут деньги, — спокойно ответила Жанна.
Колетт прищурилась. Пьеретта сжалась, как мышь.
— Меньше слов, мадам. Сегодня у нас уши длинные.
Жанна кивнула. Внутри мелькнула мысль, непрошенная и почти смешная: если уши длинные — то это не уши, а разведка. Но вслух она этого, конечно, не сказала. Вместо этого она произнесла ровно то, что ожидалось:
— Где Марта?
— Ждёт у задних ворот, — ответила Колетт. — Она не любит ждать, так что идём.
Они пошли узкими улицами, где запахи были гуще, чем воздух. Чем ближе к дворцу, тем больше в городе появлялось не роскоши — порядка. Стражники, стены, люди, которые идут быстро, потому что знают, куда. Жанна старалась дышать ровно и не смотреть по сторонам слишком жадно. Любопытство здесь считалось не милым, а подозрительным.
Задний двор дворца не выглядел сказочно. Там не было золота и музыки. Там были телеги, корзины, кучи белья, люди в простых одеждах, которые жили рядом с чужой властью и при этом оставались незаметными. Служба. Настоящая, тяжёлая, пахнущая мылом и потом.
Марта нашлась быстро: крупная женщина с руками, которые могли отжать простыню и шею. Лицо у неё было простое и злое, как у человека, который никогда не верил в справедливость и поэтому научился верить только в деньги.
Колетт подошла к ней, что-то прошептала. Марта посмотрела на Жанну сверху вниз, как на товар. Пьеретта втянула голову в плечи.
— Это она? — спросила Марта грубо.
— Да, — ответила Колетт. — Она платит.
— Платить умеют многие, — Марта скривила рот. — А вот молчать — не все.
Жанна посмотрела на неё спокойно. Не снизу вверх — прямо. Так смотрят люди, которые не просят.
— Сколько? — спросила она.
Марта замерла на секунду: такой ответ она ожидала, но всё равно не любила, когда с ней разговаривают как с равной.
— За проход — одна золотая, — сказала она. — За то, чтобы я… — она прищурилась, — «не заметила», куда ты свернёшь — ещё одна.
Жанна не дрогнула. Внутри она автоматически прикинула: дорого, но честно. И главное — быстро. Ей нравились люди, которые сразу называют цену. Они хотя бы не тратят время на театры.
— Одна сейчас, — сказала Жанна, доставая монету. — Вторая — когда я вернусь в эту точку живой.
Марта хмыкнула.
— Смело.
— Это не смелость, — сухо сказала Жанна. — Это здравый расчёт. Живой человек платит лучше мёртвого.
Колетт тихо фыркнула, будто подавила смех.
Марта взяла монету, прикусила её, как в плохих сказках, и кивнула в сторону телеги.
— Надевай это.
На телеге лежали простыни, наволочки, сорочки — белое бельё, пахнущее щёлоком. Жанна внутренне поморщилась: в XXI веке она бы сейчас была в перчатках и с маской. В XVII веке ей придётся стать бельём.
— Ты, — Марта ткнула пальцем в Пьеретту, — тоже. Будешь таскать и молчать.
Пьеретта открыла рот, но Жанна опередила:
— Она будет делать, что ей скажут, — сказала она ровно.
Марта сощурилась.
— Ты не прачка.
— Я умею учиться, — ответила Жанна.
И это было правдой.
Они накинули поверх платья грубый передник, повязали платок попроще, руки Жанны мгновенно стали «простыми» — ткань стирала с неё образ мадам. Она взяла в руки большой свёрток белья, тяжёлый и неудобный.
Внутри её мозг язвительно заметил: вот и всё. Миледи, которую боятся мушкетёры, идёт штурмовать дворец с простынёй. Сюжет века, браво.
Снаружи Жанна молчала. Молчание было безопаснее любых шуток.
У ворот стояли двое стражников. Они смотрели на прачек лениво — так смотрят на неизбежное. Марта кивнула им, бросила пару слов. Один стражник махнул рукой, другой пробурчал что-то про «вечно эти прачки».
Жанна шла за Мартой, держась чуть позади. Голова опущена. Плечи слегка сутулее. Шаги короче. Она играла роль, как играют роль те, кто привык к чужим залам и чужим лицам. Только теперь зал был опаснее.
Внутри дворца служебные коридоры были как кишки огромного зверя: узкие, тёмные, пахнущие едой, мылом, дымом. Люди текли по ним быстро, не поднимая глаз. Здесь никто не любовался властью. Здесь власть обслуживали.
Марта шла уверенно, свёртки белья двигались от рук к рукам, кто-то ругался, кто-то шептал молитвы. Жанна ловила слова — кусками, обрывками. Имена, титулы, слухи. Всё это было информацией. Информация — валюта, которую она понимала лучше золота.
— Осторожнее! — кто-то толкнул её плечом. Жанна чуть пошатнулась, бельё едва не упало.
— Глаза разуй, дурища! — рявкнула женщина, проходя мимо.
Жанна медленно подняла на неё взгляд — не злой, а ледяной. Взгляд был таким, что женщина вдруг сбилась, пробормотала что-то и исчезла, будто поняла: эта «прачка» может быть опаснее, чем кажется.
Пьеретта ахнула, но Жанна тихо, почти не разжимая губ, сказала:
— Не смотри так, будто тебя сейчас съедят. Здесь съедают тех, кто просит.
Пьеретта кивнула, как птенец.
Марта свернула в другой коридор, чуть светлее. Здесь стены были чище. Здесь пахло не кухней, а духами. И шаги звучали иначе — мягче, осторожнее. Внутри Жанны всё напряглось: они приближались к тем местам, где служба становится тише, потому что рядом власть.
Марта остановилась у двери, за которой слышались женские голоса.
— Здесь бельё для фрейлин, — сказала она. — Поняла? Отдашь — и обратно. Никуда не суйся, иначе тебя оттуда вынесут.
Жанна кивнула так послушно, что могла бы получить медаль «лучшая притворщица года». Внутри она улыбалась: если бы меня можно было остановить словами “не суйся”, я бы, наверное, была счастливее в жизни.
Дверь открылась. Изнутри выглянула молодая женщина в аккуратной одежде, с лицом, уставшим от чужой важности.
— Марта, — сказала она недовольно. — Ты поздно.
— Бельё чистое, — огрызнулась Марта. — Чище твоих мыслей.
Жанна едва удержала внутренний смешок. Служанки при дворце были лучшими психологами: они всё знали и всё ненавидели.
Жанна шагнула внутрь, держа свёрток.
Комната была не богато украшенной, а просто… ухоженной. Ткань, свет, ровные линии. На столе — ленты, шпильки, перчатки. Женский мир. И в воздухе — тонкая смесь духов, воска и чего-то сладкого.
Две девушки смеялись у окна, третья ругалась, пытаясь завязать шнуровку на платье. Всё выглядело почти домашним, пока Жанна не вспомнила, что за этими стенами любая улыбка — политика.
— Ставь там, — приказала женщина у двери.
Жанна поставила бельё, не торопясь, и мягко склонила голову — жест, который не выглядел ни унижением, ни вызовом.
— Простите, мадемуазель, — сказала она тихо, выбирая слова так, чтобы они звучали естественно для этой роли. — Я новенькая… Марта сказала… если вдруг потребуется что-то срочно… куда идти?
Женщина посмотрела на неё подозрительно. Жанна держала лицо мягким, чуть глуповатым — ровно настолько, чтобы не вызвать тревогу, но не настолько, чтобы выглядеть идиоткой.
— Срочно? — фрейлинская служка сузила глаза. — Срочно — это к Жюли. Она бегает по поручениям. Но тебе туда нечего соваться. Ты прачка. Поняла?
Жанна кивнула.
— Поняла, мадемуазель. Я просто… не хочу сделать ошибку.
— Ошибка здесь — это не порванная простыня, — сказала женщина холодно. — Ошибка здесь — это лишнее слово.
Жанна снова кивнула. Внутри у неё шевельнулось уважение: хорошая девочка. Выживает.
Когда она вышла обратно, Марта уже ждала в коридоре.
— Что ты там делала? — подозрительно спросила она.
— Ничего, — ровно ответила Жанна. — Делала вид, что я тупая. Это безопаснее.
Марта хмыкнула.
— Умная, значит.
— Значит живая, — ответила Жанна.
Марта повела их обратно, но Жанна уже отметила главное: имя. Жюли. Девушка, которая бегает по поручениям. Бегунки — это проводники. Бегунки знают двери.
На обратном пути она специально замедлила шаг, будто у неё натёрло обувь, и когда Марта отвлеклась на разговор с другой прачкой, Жанна чуть отстала и повернула голову в сторону — туда, где коридор был светлее, где стояли двое стражников в форме, где женщины проходили иначе: не с бельём, а с прямой спиной.
Она увидела, как по тому коридору прошла молодая фрейлина — лёгкая, как тень, в дорогой ткани. За ней — женщина постарше, с выражением лица «я отвечаю за порядок мира». И в какой-то момент из-за приоткрытой двери мелькнуло белое — край рукава — и тонкий голос, французский, мягкий, но усталый.
Жанна почувствовала, как внутри всё сжалось.
Королева была где-то там. В нескольких стенах. В нескольких шагах. Женщина, которой она должна вернуть ожерелье. Женщина, которую она должна убедить не кричать, а слушать.
Отлично, Жанна, — сказала она себе внутри, — ты почти у цели. Осталось только не умереть по дороге, не попасться стражникам и не начать вести себя как турист на экскурсии.
Она заставила себя отвернуться, догнать Марту и снова стать прачкой.
У задних ворот воздух ударил в лицо холодом и свободой. Марта остановилась.
— Всё, — сказала она. — Ты прошла. Живая. Пока.
Жанна достала из кармана мелкую монету и сунула Пьеретте.
— За молчание, — сказала она тихо.
Пьеретта округлила глаза.
— Мадам…
— Возьми, — отрезала Жанна. — Деньги — это память. Ты запомнишь, что я не ору зря.
Пьеретта взяла дрожащими пальцами.
Колетт ждала на углу, будто выросла из стены. Жанна подошла к ней и сунула ей в ладонь медь — не золото. Золото за такое давать рано.
— Я вошла, — сказала Жанна.
Колетт кивнула.
— И вышла.
— Мне нужен следующий шаг, — сказала Жанна. — Имя Жюли. Ты знаешь её?
Колетт подняла бровь.
— Ты быстро учишься.
— Я медленно умираю, — сухо ответила Жанна. — Поэтому предпочитаю быстро учиться.
Колетт на секунду усмехнулась, потом стала серьёзной.
— Жюли — девчонка. Бегает по поручениям. Если её купить, она продаст тебе дорогу к кому угодно. Но если её поймают — она продаст и тебя. Потому что она хочет жить.
Жанна кивнула.
— Значит, мне надо купить её так, чтобы ей выгоднее было молчать, чем говорить.
Колетт посмотрела на неё с уважением и лёгкой завистью.
— Завтра. Я подстрою.
Жанна выдохнула. Снаружи — спокойно. Внутри — как будто кто-то ослабил петлю на шее на один оборот.
Она повернулась к Пьеретте.
— Идём.
По дороге обратно её накрыло странное чувство: не радость, нет. Скорее ясность. Она видела теперь дворец не как сказку, а как механизм. И если механизм понять, его можно обмануть. Не силой — логикой.
В гостинице Готье встретил её взглядом.
— Живая, — заметил он.
— Пока, — ответила Жанна и поднялась к себе.
Она закрыла дверь, прислонилась к ней и наконец позволила себе секунду слабости — просто закрыла глаза.
Внутри всё дрожало. Сердце билось слишком быстро. Руки пахли бельём и мылом. В голове звучали голоса, коридоры, имя Жюли, шорох двери, за которой могла быть королева.
Она подошла к сундуку, достала ожерелье, развернула ткань.
Камни вспыхнули в свете свечи — холодно, красиво, опасно. Она держала его и думала не о блеске. Думала о том, что завтра ей нужно подойти ближе. Настолько близко, чтобы королева услышала её не как прачку и не как авантюристку, а как женщину, которая предлагает спасение.
И тут же — как нож — пришла мысль: а если королева не захочет слушать? Если она просто закричит? Если она решит, что проще отдать меня кардиналу — и всё?
Жанна медленно вдохнула и выдохнула.
— Маска, — прошептала она себе. — Игра. Сделка.
Она спрятала ожерелье обратно.
Потом подошла к зеркалу и посмотрела на себя — на молодое лицо, на голубые глаза, на идеальную внешность, которая могла стать и оружием, и петлёй.
— Миледи, — сказала она тихо, с той самой насмешкой, которую никто не должен услышать. — Выход из легенды, говоришь? Ну что ж. Начинаем.
За стеной кто-то смеялся. Гостиница жила. Город жил. Дворец жил.
А она — впервые за долгое время — почувствовала, что у неё есть шанс.
Не хороший. Не честный.
Но шанс.