Милфа для генерала дракона

ПРОЛОГ

— Вы не смеете указывать мне на дверь! Я приехала посмотреть на ребёнка, ради которого вы позволили умереть моей дочери!

Мой голос сорвался.

Он эхом метнулся под высокие своды зала, разбился о холодный мрамор и повис в тяжёлом, пропитанном увядшими похоронными лилиями воздухе.

В огромном мрачном зале стало тихо.

Тихо настолько, что я услышала треск дров в камине. Высокие окна были затянуты плотными траурными полотнищами. Сквозь щели пробивался лишь серый, болезненный свет, окрашивая всё вокруг в цвета старого синяка.

На дальней стене, над камином, висел портрет моей дочери.

Огромный, в тяжёлой золотой раме, повязанной чёрной лентой.

Моя девочка, мое золотоволосое солнышко, улыбалась художнику так же, как улыбалась мне в детстве, когда пряталась за моей юбкой от грома. Мягко. Доверчиво. Словно мир был для неё безопасным местом.

Словно не лежала сейчас в сырой земле семейного склепа. И мама ее не спасла.

Моё сердце снова разорвалось на части. Острые, рваные края царапали изнутри, не давая дышать. Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови.

Генерал Моравиа стоял напротив. Крупный, темноволосый, широкоплечий, он стоял в траурном чёрном генеральском мундире, расшитом серебром. Ни одной лишней складки. Ни одного сбившегося эполета. Слишком правильно для человека, который только что похоронил жену. Слишком идеально для того, чьё сердце должно было быть разбито.

Я вспомнила, как он вёл себя на похоронах. Он стоял в стороне, холодный, отстранённый. Словно хоронят не его любимую жену, а чужую женщину. Он ни разу не подошёл к ней. Ни разу не взял за руку. Ни разу не поцеловал. Я не видела ни единой слезинки на его лице.

Он не любил ее. Никогда.

На руках он держал ребёнка.

Моего внука.

Единственное, что осталось от моей дочери. Её продолжение. Её тень.

Маленький свёрток тихо сопел во сне, не подозревая, что его первый крик разделил мир на две половины. До его рождения. И после.

Несколько секунд генерал смотрел на меня.

Не на портрет.

Не на дочь.

На меня.

Его взгляд был тяжёлым, холодным, серым. Словно он оценивал противника перед битвой. Словно искал слабое место в моих доспехах. А моим единственным доспехом было мое непередаваемое словами горе.

— Вон из моего дома.

Я задохнулась под плотной траурной вуалью. Вот так просто? Без «здравствуйте»? Без «соболезную»? После всего? После похорон, на которых он стоял как каменный истукан? После смерти моей девочки? После того как он выбрал спасать ребёнка, а не мать?

— Как вы смеете?! — слова вырвались из меня, обжигая горло ядом ненависти и презрения.

— Очень просто, мадам. Я здесь хозяин. И я решаю, кто будет находиться в этом доме, а кто нет. И вам здесь не место! Я не позволю вам приближаться к моему сыну.

Его голос был низким и спокойным. Бархатным.

Это спокойствие бесило сильнее крика.

— Это мой внук! — я шагнула вперёд, но остановилась, почувствовав, как от него волной исходит холод.

— Это мой сын, — в голосе генерала я чувствовала давление. Словно он пытался выдавить меня из дома своим авторитетом.

— Я имею право оставаться в этом доме столько, сколько захочу! И вы мне не указ!

Я сжала зубы так сильно, что заскрипела эмаль. Горе, которое окрасило мою душу в черный цвет, вдруг стало моим оружием против него.

— Вам меня не запугать! Я сегодня потеряла дочь по вашей вине! Вы не уберегли ее! Вы дали добро на ее смерть! — прорычала я, сжимая платок в кулаке.

Вуаль покачивалась от моего дыхания, а меня трясло от ненависти к нему.

На мгновение его лицо словно окаменело. Челюсть напряглась, и под тонкой кожей на скуле дёрнулась мышца. Будто я отвесила ему пощечину.

И всё же он ответил. Тихо. Опасно.

— Осторожнее, маркиза. Вы не у себя дома, чтобы кричать. Вы пугаете ребенка! — сверкнул глазами генерал.

— Нет! Это вы будьте осторожнее! После того, что случилось, осторожней следует быть вам, — я засмеялась. Горько. Истерично. — Доктор рассказал мне всё!

Его взгляд стал тяжёлым. Очень тяжёлым. Таким, что под ним хотелось упасть на колени и закрыть голову руками.

— Вот как, — генерал посмотрел на меня высокомерным взглядом сверху вниз.

— Да! Когда лекари спросили, кого спасать, если сердце не выдержит, вы первым делом спросили про ребёнка! Вы даже не посмотрели на неё! Вы предали мою Лотессочку! И я за это вас ненавижу! Неужели оно того стоило?

Тишина, которая воцарилась после моих слов, стала абсолютной.

Часы на каминной полке отсчитывали секунды. Тик. Так. Тик. Так. Это тиканье раздражало меня, так же раздражал запах чужого дома, проклятых похоронных лилий и этот холодный непробиваемый взгляд серых глаз.

Генерал молчал. И это молчание было хуже любых слов. Потому что виновные всегда молчат. Разве нет?

— Я вижу, доктор уже успел поговорить с вами, — наконец произнёс он. В его тоне не было ни раскаяния, ни оправдания. Только ледяная констатация факта.

— Не смейте уходить от ответа! — прошипела я.

— Ответа не будет, — резко, словно мечом наотмашь рубанул генерал.

— Потому что вам нечего сказать?! Потому что, по факту, вы убийца! — выкрикнула я, тут же стиснув зубы.

— Потому что я не обязан оправдываться перед женщиной, которую моя жена боялась всю свою жизнь! — повысил голос генерал.