Миллион причин уйти

Глава 7 Марат

Прошла неделя.

Неделя, за которую я совершил больше профессиональных ошибок, чем за все пятнадцать лет своей карьеры. Неделя методичного разрушения собственного плана. Неделя, в течение которой я делал все не так, как надо, и при этом не мог – просто физически не мог – остановиться.

Платона выписали три дня назад. Я оплатил все – лечение, лекарства, дополнительные анализы, витамины, которые врач рекомендовала для восстановления. Сумма получилась внушительная даже по моим меркам, но я и глазом не моргнул.

Злата пыталась возражать, ее голос дрожал, а глаза наполнялись слезами. Она обещала вернуть каждую копейку. Дрожащей рукой она написала расписку, старательно выводя цифры.

Взял эту бумажку, сложил пополам, сунул в карман пиджака и тут же забыл о ней. Деньги. Какое это имеет значение? У меня их достаточно. У нее – нет. Логика простая, железная. Так я объяснял себе свои действия.

Но было бы логично исчезнуть после выписки. Раствориться в воздухе, как я и появился. Дать ей время прийти в себя, забыть о моем существовании, а потом вернуться – с новым подходом, четким планом давления, с холодной головой. Профессионально. Как всегда.

Вместо этого я позвонил на следующий день. И еще через день. Спросил, как здоровье мальчика. Как она сама. Спала ли. Ела ли. Предложил помощь, которую не должен был предлагать.

А потом начал приезжать.

Сначала я нашел предлог – привез лекарство, которое врач якобы забыла выписать. Ложь. Врач ничего не забыла. Я сам купил это лекарство, потому что прочитал, что оно помогает восстановиться после бронхита.

На следующий день – фрукты. Потому что ребенку нужны витамины. Бананы, яблоки, груши. Потом – игрушки. Машинка, которая светится и издает звуки. Плюшевый мишка размером с самого Платошу. Конструктор с крупными деталями, явно не по возрасту, но почему-то показавшийся мне правильным выбором.

Каждый раз, покупая очередную вещь, я говорил себе: это инвестиция. Это завоевание доверия. Это необходимая часть плана.

Каждый раз я лгал. Лгал самому себе. И знал, что лгу.

Потому что приезжал не ради работы. Приезжал, потому что хотел. Хотел увидеть, как Платоша радуется, как улыбается. Хотел услышать голос Златы – усталый, хриплый, но такой живой.

Хотел сидеть на продавленном диване в ее крошечной съемной квартире, пить растворимый кофе и на час-два забыть, кто я такой и зачем здесь.

«Жалость», – говорил я себе каждое утро, глядя в зеркало. Это просто жалость к беззащитной женщине с ребенком. Инстинкт защиты слабого. Рыцарский комплекс, которым страдают идиоты. Ничего больше.

Но если это жалость, то почему я засыпаю с мыслями о том, как она улыбается, откидывая со лба надоевшую прядь волос? Почему я просыпаюсь с желанием услышать ее смех – тихий, редкий, как будто она разучилась смеяться и учится заново?

Почему каждый раз, уезжая от нее, я чувствую пустоту – холодную, неприятную, как будто что-то важное осталось там, в той убогой квартире на окраине?

Это не жалость. Это что-то другое. Что-то опасное, иррациональное, неконтролируемое.

Что-то, чему я категорически отказывался давать название. Потому что назвать – значит признать. А признать – значит окончательно провалить работу, разрушить карьеру, предать себя.

***

Сегодня я снова здесь. Пятый раз за неделю. Это уже не план, а одержимость.

Сижу на диване, который скрипит при каждом движении, и смотрю, как Платоша играет на полу. Он быстро поправился – детский организм восстанавливается стремительно.

Розовые щечки, ясные глаза, никаких следов болезни. Мальчик возится с машинкой, которую я принес позавчера. Катается на ней по полу, издает какие-то звуки – не слова, просто набор слогов. В полтора года он еще не говорит, только лепечет, но смотрит осмысленно.

Иногда она поднимает на меня свои огромные голубые глаза и протягивает ручку, показывая машинку. Приглашает поиграть. Доверяет.

И каждый раз, когда он это делает, я чувствую укол. Физический. Будто кто-то вонзает тонкую иглу мне под ребра. Смесь тепла и вины.

Тепла – потому что приятно, что этот маленький беззащитный человечек принимает меня. Вины – потому что я обманываю его. Обманываю их обоих. Я пришел в их жизнь не с добрыми намерениями, а с четкой задачей: все разрушить.

Платоша тянет ко мне ручки. Хочет на колени. Я поднимаю его – легкого, теплого, пахнущего детским мылом и чем-то сладким.

Он устраивается у меня на коленях, прижимает машинку к груди и начинает что-то рассказывать на своем языке. «Ба-ба-ба», «ма-ма-ма». Серьезно так рассказывает, нахмурив крошечные бровки, будто речь идет о чем-то важном.

Я киваю, делая вид, что понимаю.

А внутри сжимается что-то острое и болезненное. Потому что я никогда не держал детей на руках. Никогда с ними не играл. Не планировал заводить своих.

В моей жизни для этого не было места. Была работа, деньги, холодные сделки и еще более холодные расчеты. Было одиночество, которое я выбрал сам и считал преимуществом.

И вдруг – вот это. Мальчик на коленях, доверчиво прижавшийся боком. Женщина на кухне, которая что-то готовит и тихо напевает. Ощущение тепла, покоя, чего-то правильного.

Ощущение дома.

Я не должен этого чувствовать. Не имею права.

Злата выходит из кухни с двумя чашками дымящегося кофе. Ставит одну передо мной на журнальный столик. Садится рядом, не просто рядом, а вплотную. Так близко, что наши плечи соприкасаются.

Чувствую ее тепло сквозь одежду. Ощущаю легкий запах – шампунь, что-то цветочное, а под ним – ее собственный, естественный аромат кожи.

Нужно отодвинуться. Соблюдать дистанцию. Профессионализм превыше всего. Я не отодвигаюсь. Сижу неподвижно, как идиот, и чувствую, как учащается пульс.

– Спасибо, что приехал, – тихо говорит, забирая Платошу с моих колен. Он недовольно хнычет, но быстро отвлекается на медведя. – Он тебя ждал. Весь день смотрел в окно. Думаю, он уже узнает звук твоей машины.