Милоа - спасители Эбери. Милоа - разведчица

Глава 23. В плену

«Все тяготы наши – от пребывания в физическом теле. Научись не замечать боль, научись контролировать свои мысли, научись превозмогать свои нужды – и станешь свободна».

Не помню, где и когда я слышала эти слова, и кто мне их сказал. Может быть, Сайб, когда мы в лютый месяц ползали по подземельям. Или Визард во время одной из наших бесед. Возможно, даже Наани… Нет, не Наани, он бы так не сказал. Хотя сам он как раз прекрасно превозмогал все физические недомогания.

Я очнулась, казалось, через пять минут. Но было темно, и даже тусклый свет не проникал из маленького окна под потолком напротив моей камеры. Стояла ночь.

Состояние мое можно было считать полностью разбитым. Особенно если учесть мысли о судьбе Мефа, с которым могли обойтись еще суровее. И об участи Ирдига и Нуриды с Марго. Если Ирдиг погиб, Нурида наверняка проклинает меня. И имеет полное на это право. Да и Марго тоже – ведь из-за меня их с Мефом разлучили, и ей неизвестна наша судьба так же, как мы ничего не ведаем о них.

Конечно, не приносили радости и мысли о будущем. Будь то публичная казнь или смерть прямо здесь, в вонючей сырой камере, – радости в обоих случаях мало. Я вполне осознавала, что меня перед этим могут еще и изнасиловать – тюремщики редко отличаются церемонностью в обращении, особенно если пленник и так обречен.

Но ни одна из этих мыслей не была хуже, чем мое физическое состояние. Болела голова и болел живот. Все мышцы ныли, а руки я почти не чувствовала от сдавливающих запястья веревок. Во рту пересохло, тело было покрыто потом и грязью. Волосы свалялись и смешались с сеном, а на едва ощутимых пальцах застыла жижа, которой, казалось, был вымазан весь пол.

Я кое-как перевернулась на колени. Голова закружилась, меня затошнило. Я глотала ртом воздух, но он был пропитан вонью, которая въедалась мне в горло, щекотала ноздри.

Меня вырвало, хотя желудок был пуст. Рот наполнила горечь желудочного сока. Я сплевывала густую слюну, пытаясь избавиться от привкуса, и старалась просто продолжать дышать.

«Ненавижу! Ненавижу этих недалеких людей, этот недоразвитый мир, эту глупую политику и интриги! Могла бы всю жизнь прожить в комфорте и спокойствии, видя подобные сцены лишь по телевизору! Захотелось приключений? Показалось, что жить скучно? Получай! Получай, дура, приключения! Вот тебе и увлекательная поездка, и коварные враги, и собственная блевотина на полу перед носом! Как тебе это? Нравится? Нравится?!»

Увы, ненависть не придавала сил. Рассудок снова стал покидать меня. Но какая-то часть меня, видимо, была выше всего этого. И когда я полностью потеряла контроль над собой, за дело взялась именно она. Что-то заставило меня отползти назад. Что-то заставило меня переместиться к стене и усесться на холодный пол в месте, где было чуть суше и чище. Что-то заставило прижать затекшие связанные руки к животу, съежиться в комок и дышать. Я дышала быстро и отрывисто, но постепенно стала растягивать вдох и выдох, пытаясь теперь не выплюнуть, а заглотить жалкие остатки жгучей слюны. А потом попыталась шевельнуть пальцами.

Впав в странное состояние полусна, я шевелила ими, как только приходила в себя. Как будто лишь это жалкое движение и держало меня в этом мире. Голова то падала на колени, то измученно откидывалась к стене. Потом, через какое-то время, я впилась в веревки зубами. И, перемежая реальность со сном, продолжала мусолить их, на ощупь пытаясь найти узел.

Я уснула, когда первый луч проник в окно под потолком.

И проснулась на холодном полу, продрогшая и слабая, когда чьи-то шаги заставили меня прийти в себя.

Прежде чем я успела открыть глаза, кто-то резко и явно брезгливо дернул меня наверх.

– Она не устоит на ногах. Что мне, нести ее? – с явным пренебрежением в голосе сказал человек, пытавшийся поставить меня на ноги.

– Ну, возьми тогда и тащи, – послышался второй голос.

– Интересно, от всех горских баб так несет?

– Не мели чушь! Она была бы очень аппетитной, не будь такой грязной! – загоготал второй голос.

Меня небрежно схватили под мышки и потянули к выходу. Все, что мне удалось сделать, – это зажмуриться от яркого света.

Свежий воздух хоть и мало чем помог, но все же был приятен. Я едва соображала, куда меня тащат. Но вскоре солнце скрылось, мои ноги больно стукнулись пятками о порог, и я с трудом разлепила веки, пытаясь понять, где очутилась.

– Эй! Эй ты, дикарка! – пробасил человек, который все это время шел впереди. – Тебе предстоит долгий путь, а такой грязной тебя ни в одну телегу не посадят. Так что помойся, даем тебе пятнадцать минут! Ашид, развяжи ей руки!

Мужчина, втащивший меня в какое-то темное помещение, грубо разрезал веревки на моих руках. Я вскрикнула от боли, не в силах даже пошевелить запястьями. Мне казалось, что мои кисти просто отвалятся, и я навсегда останусь инвалидом. Хотя нет, все равно же меня убьют. И все-таки обидно… ведь я такая молодая, кто-то считал меня даже милой. Когда-то…

Солдаты бросили меня в помещении и вышли, закрыв за собой дверь. Я беспомощно лежала на полу, каменном и холодном. Пахло сыростью. Когда глаза мои начали хоть что-то видеть, я поняла, что нахожусь в каком-то подобии бани или ванной комнаты. Здесь было окно с широким подоконником, вдоль стен стояли деревянные скамьи, а посреди комнаты, в небольшом углублении, располагался чан с водой. По углам валялась пара щеток и каких-то других предметов, возможно, мочалки или мыло.