Мир Эго: Пекло.

Пролог: Ад.

[Система: восстановление завершено. Регенерация тела достигла максимума.]

Эти слова эхом пронеслись в пустоте его сознания. Тьма, из которой он рвался к свету, вдруг дрогнула, словно кто-то сорвал занавес с век. Арч открыл глаза — и пожалел об этом.

Влажный воздух обжёг ноздри запахом гнили и крови. Его руки и ноги были вытянуты, зафиксированы тяжёлыми цепями. Металлические крюки входили в плоть глубоко, пробивая кожу и мышцы, — и именно с них он свисал, будто разделанная туша в мясницкой. Каждое движение отзывалось огнём по нервам, разрывая тело на части.

Внизу, сквозь сизый дым, шевелилось что-то — лица, уродливые силуэты, вытянутые пальцы, словно тянущиеся к нему. Они шептали. Гул множества голосов сливался в жужжание, похожее на хор мух, жадно предвкушающих пир.

Арч попытался вдохнуть глубже, и грудь пронзила боль, словно лёгкие были наполнены осколками стекла. Голос в голове снова прозвучал, холодный, равнодушный:

[Добро пожаловать. Уровень — Пекло.]

Арч дёрнулся — и тут же застонал, но крик утонул в собственном горле. Крючья, что держали его тело, впились глубже, рванули мышцы, будто кто-то специально провернул их внутри плоти. Капли крови сорвались вниз, исчезая в дыму, не достигая дна.

Он попытался закрыть глаза, но в тот же миг веки сами распахнулись — система не позволяла отгородиться даже от ужаса. Сознание удерживалось насильно.

Снизу поднялся первый силуэт. Длинные руки, больше похожие на паучьи конечности, скользнули по его ноге, будто изучая ткань. Конечность зашла за крюк и резко дёрнула. Мышца рванулась наружу, брызнула алая влага, и мир взорвался болью.

Арч завопил — громко, отчаянно, так, что связки лопнули. Но в следующее мгновение система холодно сообщила:

[Повреждение голосовых связок. Восстановление…]

И голос вернулся, чтобы кричать снова.

Существо снизу издало довольный шёпот и медленно потянулось выше. Его лицо невозможно было разглядеть — одни зияющие дыры вместо глаз, из которых сочился чёрный дым. Оно прижало костлявую ладонь к животу Арча и… начало вдавливать пальцы внутрь. Не режа, не пронзая — именно медленно раздвигая плоть, как мягкую глину.

Арч снова закричал, но теперь — от ощущения, что его внутренности трогают когтями, играют ими.

[Невозможность смерти подтверждена. Продолжение цикла боли.]

Голос системы звучал ровно, равнодушно, словно диктовка.

Каждая минута становилась вечностью. Внутренности возвращались на место, раны затягивались, но лишь для того, чтобы новые руки снова разрывали их, пробовали, выворачивали.

И только тогда он понял, что в этом месте нет конца. Здесь не было смерти. Была только боль.

Сначала Арч пытался сопротивляться — дёргался на крюках, рвал горло криком, пытался хоть мысленно оттолкнуть холодные руки. Но время здесь не подчинялось привычным законам. Не было утра, вечера или сна. Был только цикл боли.

Руки тянулись к нему снова и снова. Сначала разрывали мышцы, вытаскивали жилы, скручивали их в узлы, а потом — слаженно, как хирурги, возвращали всё обратно. Когда организм полностью восстанавливался, новые крюки протыкали его кожу и вгоняли в свежие раны.

Он считал… Сначала — вдохи. Потом удары сердца. Потом собственные крики. Считал тысячи раз, пока сам не перестал верить в числа. Все счёты рушились — слишком много боли, слишком одинаковых кусков времени.

[Восстановление завершено. Цикл продолжается.]

Голос системы звучал снова и снова. В какой-то момент Арч был уверен, что слышал его миллионы раз. Каждое сообщение отдавало холодом, как приговор.

Его кожу сдирали медленно, слой за слоем, пока не оставалось голое мясо, а затем накладывали обратно, как чужую одежду. Его пальцы ломали, раскручивали суставы, а потом вновь собирали. Ему прожигали глаза раскалёнными прутьями, и он ослеплялся, но спустя мгновение система возвращала зрение — чтобы видеть, как пламя входит в орбиту снова.

Он кричал. Потом хрипел. Потом молчал. И думал, что потерял голос навсегда — но система возвращала и голос, и связки.

Он уже не знал, сколько раз его вырывали изнутри и собирали заново. Казалось, что в этом месте прошло не дни и не месяцы — а целые века. И только одно не менялось: крюки, тьма и шёпот тварей, играющих его плотью.

Время стало вязким, тягучим. Иногда ему чудилось, что он висит так уже тысячелетие. Иногда — что всё началось лишь вчера. Но между этими мыслями пролегали такие пропасти боли, что человеческий ум отказывался их удерживать.

Арч больше не пытался считать. У него отняли всё — даже ощущение времени.

И тогда он понял: ад — это не место. Ад — это вечность, где смерть запрещена.

Иногда он ловил себя на мысли, что перестаёт помнить собственное имя.

"Арч… или уже нет?

Я — просто мясо.

Я — сосуд для боли."

Каждый раз, когда система восстанавливала его тело, оно казалось чужим. Мышцы, кожа, кости — всё это было не его. Даже лицо, отражавшееся в чёрных лужах под ним, не принадлежало ему. Взгляд был пустым, как у животного, привыкшего к резне.

Сомнение разъедало сознание. Если всё, что он делает — кричит и страдает, то что тогда делает его человеком? Мысли? Но они тоже размывались, путаясь в вечности мук. Воспоминания о доме, о женщинах, о смехе… исчезали, словно ложь, которую когда-то внушили.

[Ты — не человек.

Ты — материал.]

Голос системы звучал не словами, а сутью каждого нового цикла.

И однажды Арч понял:

Если боль — это всё, что у него осталось, значит, возможно, он и есть сама боль.

Но увы, он уже не знал, сколько раз его тело протыкали, жгли, срывали с крюков и снова подвешивали. Сознание стало вязким, словно чёрная патока. В какой-то миг он перестал кричать, перестал шевелиться. Даже система перестала показывать сообщения о регенерации — будто игра признала: объект потерян.