Мир, где меня ждут. Осколки и отражения

Осколок девятый. Выбор без выбора

   Они стояли друг против друга, в настороженном молчании, словно возвратясь в прошлое на десяток лет, словно встретившиеся послы двух враждующих стран, и на непокрытые головы и плечи проливались холодные потоки. Демиан не сошёл с крыльца, и от разделявших их ступеней Трей невольно запрокидывал голову, чтоб глядеть в глаза; и ни один не сдвинулся с места, чтоб укрыться под близкой стрехой*. 

   - Знал бы, что так далеко зашло, в хате бы тебя запирал, - уронил Демиан.

   Трей обозлился, но как-то бессильно.

   - Что у меня, своего ума нет?

   - Видать нет, - ответил друг, пристально глядя, и слова его вместе с ледяными струями проливались за ворот. - Я Валенту ещё девчонкой помню. Если прозн`ают, что она с тобою хороводится, её родная мать за косу из дому вытащит. А жених её подобреет, если она ему не девицей достанется? В Телларионе на это глаза закрывают, а здесь - как клеймо на лоб. Если и не ославит, станет колотить всякий день, пока не прибьёт.

   Трей задохнулся яростью, клокотавшей в гортани.

   - А мы убежим.

   - Это ты хорошо придумал, - без выражения отмолвил Демиан. - Только далеко бежать придётся. Разве что за океаном закон другой. Или ты забыл: "не брать жены, не иметь детей"?

   - Не тебе меня стыдить, - вспылил Трей. - А то я о твоих телларионских не знаю. Не хочу, как вы... по-скотски.

   - Чёрные невесты сами себе хозяйки. Я с глупыми девчонками по овинам не ночевал. - И прибавил, жёстко, на миг изменив всегдашней своей бесстрастности. - Оставь Валенту. Ты приехал и уедешь, а она останется. Помни о том, кто ты.

   Трей до полудня прошатался под неровным, то урежавшимся до мелкой мороси, то набирающим силу дождём. Возвратясь, молчал, тяжело, глухо, лишний раз и взглядом не пересекаясь. И Демиан, сказав всё, не произнёс больше ни слова. 

   Трей уходил во двор, под навес, где ждали, прислушиваясь к несмолкавшей перебранке капель, кони. Гладил крутые холки, брови над умными глазами, шептал ласковое в беспокойно прядающие уши. Со злой правдой Демиана ему всё сделалось ненавистно. Оседлать бы Задиру да умчаться скорее ветра, чтоб все мысли из головы повыдуло и не угналось бы за ним сожаленье. 

   На условленную в тот день встречу он не пришёл.

   До возвращения в Телларион оставалось четыре дня. 

   Как на севере часто случается, будто бы исчерпавшее себя лето в последние свои недели решило потешить напоследок, собрав остатки сил. Уезжать предстояло по теплу, словно и не бывало того принадлежащего другой жизни месяца, но ветры уже полнились дыханием осени и на всём, едва различимо, уже оставлен был отпечаток скорого увядания. 

   Воздух звенел от стрёкота кузнечиков, настойчивого напоминания скорой осени. Радек, привычно снуя иглой, чинил порванную щукой сеть. Демиану осталось утомляющее бездействие: неотвязной тяжестью нависло на плечах, тяжелило голову. Уже и последний узел на суме был завязан, и кони застоялись у коновязи, ухоженные, сытые, отдохнувшие - поезжай хоть теперь. Что толку в дне-двух промедления... Он отчётливо чувствовал свою юность, но не как радость и лёгкость молодых лет, - как недостаток мудрости и опытности, как нехватку чёрствости, быть может... 

   Он знал и умел всё, что должен был знать и уметь как маг, и даже больше - как обученный грамоте человек, помнил наизусть свод законов и свободно говорил на трёх языках. Но, даже проведя черту между "желаю" и "должен", со всей призванной логикой не смел вслух дать ответ на непровозглашённый вопрос, ответ единственному своему родному человеку, отчего вышло так, что его счастье менее ценно, чем некие обязательства перед некими людьми; отчего именно так, через принятие навязанного свыше одиночества, действуют механизмы сил, которые Радек неспособен понять и представить.

   "Вот, з`араз же!" - назойливо зудела Радекова мысль, вторя травяному стрёкоту. Набраться бы духу да повиниться в обмане. Остатний* срок, чтобы поведать о том, о чём давно сказать бы  следовало...

   Стариковский разум оставался дивно ясен, и лишь по временам его одолевали ложные воспоминания; бывшее в действительности: поход в Чёрный лес, насечки на чёрной земле, ненависть односельчан - всё это истиралось, замещалось никогда не бывшим: будто бы осиротевшее сыновне дитя от красавицы-южанки неведомым образом становилось его, Радека, утешением в старости, последней милостью Хозяйки. 

   Но лишь по временам; и Радек нехотя отмахивался от наважденья. Он понимал, что истинной правды никогда не узнает - не на этом уж свете, - и что сама правда та, в сущности, не важна: родные или нет, со внуком они сроднились волею судеб, Хозяйка тому свидетельница. Порою его одолевало сомнение: нужна ли эта правда самому Демиану? Что она даст ему, кроме разочарованья, вопросов без ответа иль гнева на тех, кто избавился от него, как от хромого щенка? Так не лучше ли домолчать уж своё, хоть бы эта лжа и утянула его в Бездну - всё едино?

   - Помереть бы, пока ты тут, - бесхитростно пожелал Радек. - Родные бы руки в могилку положили.

   Ночь выдалась душной. Трей бессонно всматривался в темноту. За окнами переругивались псы, склочный брёх прокатывался из конца в конец Кри. В клети* было знойно, как в печном зеве. Время казалось тетивой, перетянутой сверх предела. Задолго прежде того, как научился бить без промаха, такая тетива оборвалась в его руках. Перчатка защитила пальцы, а на щеке остался шрам в наказание за беспечность.