Мир, где меня ждут. Осколки и отражения

9.2

   Поле видится бесконечным, за день не обойти, не объехать, а он в поле один, без толоки*.

   Жмень, ещё жмень. Ложатся срезанные колосья. 

   Помощи ждать некогда, поле нужно убирать. Трей знает: пока ещё невидимая, к краю его подбирается чернота: не то гарь, не то гниль.

   Он работает, тяжело, сосредоточенно, как в битве, затрачивая все силы. Теперь поле уже не кажется бесконечным, границы его обозначились чернотой, пожирающей поспевшие всходы, словно поле запалили со всех концов.

   Сцепив зубы, он жнёт, уже не поднимая глаз. Теперь его противник не беспредельность всходов, но само время.

   И, конечно, как всякий человек, он уступает такому сопернику, но не сдаётся.

   Слишком медленно. Он отбрасывает серп. Теперь в его руках коса, тяжёлая и лёгкая одновременно, и он срезает налитые колосья, как покосную траву. Нарлаг его разбери, как, но он направляет длинное опасное лезвие, размеренно, бездумно. Умело, словно сызмала жил иной жизнью.

   - Передохни, любый, - издали долетает до него ласковый голос.

   Он не глядя приникает губами к прохладной влажной кромке кувшина, пьёт жадными глотками. В горло льётся - солёное и горькое. Пересиливая жажду, он отстраняет кувшин. Утирается рукавом, встаёт, расправляя плечи.

   Валента стоит будто бы рядом и вместе с тем - необъяснимо - у самого края поля, там, где боязливо трепещущие колосы смыкаются с кромкой черноты. Всё та же неизъяснимо близкая, до боли родная, и он всё так же готов любоваться ею, её глазами-омутами. 

   Её ч`удные косы покрыты убором замужней женщины. На ней светлое, праздничное, по случаю завершения жатвы, платье, густо вытканное по подолу багряными узорами. Поверх - нарядный передник, расшитый алыми цветами. 

   Под руками Валенты пестреет белый же с красным свивальник*. 

   Её тихая улыбка - улыбка любования. Она отворачивает край пелёнок и подносит к Трею то, что так бережно укрывает перекрестьем белых тонких рук.

   - Погляди, - льётся тихий шёпот, - какой славный.

   Трей напрочь забывает дышать. И видит неподвижное круглое личико, тоненькие крохотные ручки с напросвет прозрачными пальчиками.

   - Валента, ведь он не дышит... Почему он не дышит?!..

   Она отступает на шаг, за черту темноты, глядя всё тем же глубоким, кротким, как у раненой птицы, взором. На белом подоле сами собой распускаются багряные цветы.

   На срезанные колосья выливается кровь из расколотого кувшина. 

   - Зачем же ты уехал?.. - шепчут обескровленные губы.

   Деревянное древко в его руках обращается мечной рукоятью.

   Валента баюкает мёртвого ребёнка.

 Трей очнулся, хватая воздух губами, как чрезмерно задержавшийся на глубине ныряльщик. Сердце ухало кузнечным молотом. С полминуты он без осознания смотрел во тьму, а после откинулся обратно на койку, уткнулся лицом в подушку. 

   - Какой же я дурак! - простонал глухо. - Ох, дур-ра-ак!.. 

   Ночная тишина, совершенная тишина спокойствия, не возмущаемая в эти минуты ни отдалённой пересменкой часовых, ни колобродством редких нарушителей распорядка, ни тем паче редкой побудкой тревожного колокола. 

   То же разгороженное окно, сейчас забранное по зимнему времени ставней, то же пустынное пространство: отрезанный понарошечной перегородкой ломоть длинного зала; ломоть, что десять с лишком лет назад казался двоим непритязательным в быту мальчишкам едва ли не с дом размером... ставший тесным чуланом для двоих рослых парней. Хоть в рейдах было ещё меньше удобства, оба знали друг про друга, что дежурства и ночёвки - даже под небом Антариеса - составляют приятное разнообразие ночам в этой коробке, из которой они оба выросли, как из детских одёжек. 

   Трей подозревал про себя, хоть никогда и не оглашал догадку вслух, что ночные отлучки Демиана продиктованы не столько особенной привязанностью к какой-нибудь из телларионских девчонок, сколько желанием дать им двоим толику свободы друг от друга; желанием, усилившимся после возвращения в Телларион. 

   Но в эту ночь Демиан никуда не уходил и теперь молча поднялся с нерасстеленной койки. Объединявшее их сродство, словно затаившее дыхание в последние месяцы, вновь пробудилось, сделало глубокий вдох. 

   - Я знаю, ты тоже видишь это, - потребовал Трей. - Ты чувствуешь то же, что и я. Скажи мне, что это ничего не значит. Что эти сны и предчувствия - всего лишь наши страхи и сомнения. - Голос Трея сникает до шёпота. - Скажи мне...

   - Пойдём, - уронил Демиан, завязывая шнуровку на рукаве.

   - Куда?..

   - За ответами.

   - Какого нарлага?.. - сонно ворчал мастер Коган, одной рукой пытаясь оправить расстёгнутую рубаху, другой придерживая дверь. - С какого такого демона вам обоим не спится в самый сонный, граллы задери, час? Вроде бы, вы двое давно уже взрослые мальчики, поздновато для сказки на ночь...