Мир, где меня ждут. Осколки и отражения

10.2

Как водится, доделывать пришлось в последний момент.

Все, кто пожелал выразить своё почтение негласной (но бесспорной) первой леди телларионского замка, собрались на обширной территории кухонных владений. Столы унесли с обычных мест и составили в ряды; кухарки готовили с куда б`ольшим воодушевлением и фантазией, чем в обычные дни. Невысоконькую виновницу торжества прямо на стуле верхом водрузили на один из свободных столов, откуда она, важно кивая, и принимала хвалы и поздравления, благосклонная и торжественная, как языческая царица.

Диана и дольше любовалась бы на эту живую сюжетную картину, да только собственный её дар не был завершён - как на зло, последние дни выдались хлопотные, даже больше против обычного. Поэтому она ушла подальше от всё прибывающей толпы - если у кухонных работниц просто не было возможности проигнорировать именины начальницы, то мужское население Теллариона жаловало исключительно в добровольном порядке. Ни для кого из них не являлось секретом, чьими хлопотами пребывающее в упадке от нерадения Магистра и его приближённых хозяйство ещё худо-бедно обеспечивает нужды замка.

Б`ольшую часть очагов уже погасили; здесь и так становилось жарковато от скопления оживлённо переговаривающихся, перемещающихся людей. Очаги располагались в самой глубине помещения, у дальней его оконечности, отделённые от основной площади выступами стен. Диана устроилась у того, что ещё остался гореть, на забытом табурете, недостаточо высоком, чтобы удобно сидеть на нём за общим столом. Кочергой поворошила огонь, чтобы он дал побольше света.

Осталось всего-то ничего, на полчаса работы.

Со стороны, где располагалось весёлое собрание, доносился уютный шум, напоминающий разом и студенческие сборища, и предпремьерную суету. С тем же звуком, с каким в аудиториях двигают стулья, здесь двигали длинные лавки, располагаясь с той же многословной вознёй, кому с кем больше по душе. Самые нетерпеливые уже принялись за угощение, распространяя шум, памятный каждому, кто обедал в студенческой столовой.

Дежавю сделалось абсолютным, когда среди всей этой симфонии шума заявил о себе далеко слышимый звук, без которого, уж точно, не обходится ни одно достаточно многолюдное застолье, в каком бы мире оно ни устраивалось, - бряцанье музыкального инструмента, - и, как всюду водится, инструмент этот был до крайности расхлябанным.

Диана поймала себя на том, что улыбается, услышав знакомую по полусотне квартирников и капустников и паре дюжин студенческих посиделок какофонию.

То, что Диана для простоты назвала про себя гитарой, потому что звучало оно именно как расстроенная гитара, принялось скрипеть и дребезжать под чьим-то решительным напором, и немедленно грянула одна из тех застольных песен, не требующих особого мастерства - знай задавай ритм да выкрикивай куплеты, чем громче, тем лучше.

Диана расправила на коленях шаль, почти готовую, осталось четыре ряда узора. Хотелось уже и самой влиться в этот развесёлый гам, заразительный даже на расстоянии, да и поужинать не помешало б.

Одна застольная сменилась другой, такой же незамысловатой и почти неотличимой по мотиву. Хоть куплетов было и много, но все короткие, и менялась в них лишь пара слов повтора. Собравшимся это пение наскучило даже скорее, чем Диане, и у запевалы отобрали особенно жалостно взвизгнувший напоследок инструмент.

То, что последует за этим, было также достаточно легко прогнозируемо, и Диана, насмешливо фыркая, не ошиблась в предположении. Сейчас успевшие вдоволь накричаться гости начнут упрашивать сыграть что-то более прилично звучащее того из них, кто умеет делать это лишь немногим лучше остальных.

Диана пропустила петельку и, чертыхаясь, принялась восстанавливать нарушенный порядок, пока через десяток метров и кирпичную перегородку от неё мужчины и женщины всё настойчивее упрашивали какого-то беднягу или бедняжку. Наверное, всё-таки мужчину, учитывая как усердствовали девушки, и как негромко отшучивался неузнаваемый в гаме, но отчётливо мужской голос.

Точку, как водится, поставила тётя Фьора.

- Ничего не хочу слышать, - заявила категорично. - На похоронах моих, так и быть, можешь молчать, а нынче у меня именины, так что, будь добр, уважь старуху. - Несколько раз тренькнула передаваемая из рук в руки гитара. - А ну налейте ему! - распорядилась именинница. - Я и отсюда вижу его пустую кружку.

Диана подняла взгляд к потолку, впервые порадовавшись тому, что прикована к своему незавершённому рукоделью. Сколько раз приходилось изображать поддельное одобрение; по крайней мере, сейчас она избавлена от этой неловкости.

Невидимый мужчина не набивал себе цену - он и впрямь давно не брал инструмент в руки. Диана поняла это по тому, как он долго, словно вспоминая это ощущение, настраивает разбитую гитару, как притрагивается к струнам - в этом было нечто интимное, предназначенное только для одного, не для нескольких сотен чужих ушей и глаз. Диане было знакомо это чувство, и она поймала себя на том, что отложила собственное занятие, превратившись в ожидание.

Осипшая, потерявшая голос гитара рождала звуки, которые странно было ожидать от долго пребывавшего в небрежении инструмента, инструмента, не имеющего ничего, кроме собственного звучания струн, ничем не усиленного, не улучшенного, не дополненного. Ничего - только мелодия и умение соткать её.

"Только не пой!" - почти в страхе взмолилась Диана, уже приготовившись испытать отрезвляюдее чувство стыда за чужое поражение.