Мир, где тебя нет

Глава вторая. Круги на воде

   В Добрую Весь Трей пришёл пешком: ещё лига - и пал бы конь. Даже напоенный алхимическим порошком, Задира уже не мог нести седока, и Трей оставил товарища на попечение пастуха, что наигрывал своим бурёнкам на дудке. 

   Пришёл на следующее утро, не в то утро чудесного возвращения к жизни "Магистра Севера", безумное утро, в котором было всё: радость, хлопоты, тревога, - но вровень через сутки. 

   День да ночь - сутки прочь... Срок будто бы и малый. Да не случись в Доброй Веси мимохожей колдовки с изуверским её снадобьем, да не примчи мастер Коган кармаллорскую герцогиню - уже к смертному одру... не дыши она непостижимой силой первоисточника, а паче того - не будь в ней воли и сердца спасти, Бездной пролегли бы те сутки меж Треем и последним его шансом застать друга живым. 

   Вот сколь многим обязан он Диане. Приведётся ли про то сказать ей, запросто, глаза в глаза? ясные, синие, живые? 

   Сколь узлов ты напутала, накрутила, Хозяйка!.. 

   На неполный месяц развело их дороги; ни шатко ни валко поворачивал Предел к лету, хмарному, слякотному, мало отличному от осени в здешних худородных сторонах. Словно бы полжизни, маятного, докучного срока людского кануло в вековечное ничто. 

   Демиан и Трей повстречались молча и молча же обнялись. Долго пили добровесское вино, без здравиц и звона кубков, как на поминках; и лилось, шибая кабацким духом, на болотной горькой ягоде настоянное пойло. 

   У обоих углём обвело глаза и высушило губы. Жажда, которую не утолить всем вином Предела. Точно у каждого внутри - колодец, без дна. Бездна. 

   Демиан сдвинул на края стола опорожнённые кувшины и блюда с нетронутой едой. Развернул обширный пергамент, ломкий от времени, стёртый на сгибах. Движения его были небрежны и точны, и, глядя на его руки, можно было увериться, что всё это время он пил одну лишь воду. Сам Трей уверился бы в этом, если бы крепчайшее пойло, которое плескалось теперь у самого его горла, не разливали из одного сосуда. 

   - Смотри. - И концом пера, едва касаясь, свёл в дугу пунктир из малых точек. 

   Трей склонил тяжело гудящую голову. Значки, хоть и невелики, подписаны были тем же манером, что города. 

   Или крепости. 

   Рубежный, Полночь, Малая Застава, Факел, Близнецы, Горячий Камень, Старшая Сестра, за нею - Младшая Сестра... 

   И дальше, и здесь - от самой дремотной полуночи, где лишь птица мелькнёт белым призраком, да, укутан аршинной толщью меха, редкий зверь вдавит в наст отпечатки лап. До стеклянных песков, где воздух мерцающей кисеёй парит от зноя - опоясали Предел великие и малые крепостцы... 

   ...по камню собранные, известью, на поту тысяч скреплённые, кровью сотни тысяч окроплённые... от которых остались ныне полустёртые имена на истлевшем пергаменте? 

   Да Телларион - первая и последняя застава? 

   Тупо толкнулось в висок осознание, дурнотное и тяжкое, как похмелье. 

   Ещё не сгинули пропаще два форта - ссылка для неугодных, неудобных... добровольное ли бегство, прибежище ли всем уставшим от зловония Теллариона, что загнивал, как гниёт рыба, - с головы. 

   Бочаг и Ледник - так когда-то прозвали их сами ведьмаки. 

   Первый обступили разлившиеся вольготно топи - по большей части года являвшиеся несведущему обширными луговинами, зеленевшими обильно, обманно. По утрам наплывала с тех "лугов" ядовитая хмарь, ночами снилось всякое... выползали из неведомых глыбей твари, каких и в бреду не вымыслить.

   Ледник же, точно пёс, сторожил иную аномалию, и вскарабкался на такую верхотуру, где свет, преломляясь в зеркале нетающих снегов, стеклом вонзался в зрачок, а резкий вдох льдом обращался в лёгких. 

   - Читай, - сказал Демиан.

   В стопу были сложены сплошь исписанные листы, а в них - расчёты, столбцы цифири, имена... 

   И Трей читал, читал, силясь постичь... и постиг, - и задохнулся в страхе, таком, какого за собой не чаял и не помнил. И поднял голову. Голову обводило кругом. 

   - Это... все? 

   - Все, - безжалостно-честно утвердил Демиан. 

   Трей слепо таращился на листы, будто надеялся, что невидимое перо-самописка тотчас начертает длинный перечень имён - к тем, что остались. Почти всех Трей знал лично, немногих прочих, в основном - зелёных мальчишек, едва завершивших ученичество, и древних отшельников, - заглазно. 

   - Это все, и каждого четвёртого занесут в списки невосполнимых потерь в случае прорыва, подобного синарскому. Такова... статистика. 

   - Но... как? - только и сумел выдохнуть Трей, но друг понял. 

   И чего было не понять? Разве не раскладывал на все лады одни и те же мысли все ночи без сна? не вертел так и эдак, доискиваясь до дна, до первопричины? 

   - Как - что? - с драконьей усмешкой уточнил Демиан. - Как дошли до края? Или... как нас к краю подвели? 

   Трею казалось, что под ним зашатался стул. Да что там - весь этот клятый мир, катящийся в тартарары. 

   - Ведь это же... измена! - произнёс, почему-то шёпотом, точно словами мог наделать беды худшей, чем есть. Точно слова ещё шли в прежнюю цену. 

   - Отчего же? Всё смотрелось вполне пристойно. Нас лишили права отцовства - пускай, так верней послужат Пределу. Долой привязанности, узы кровные, память сердечную... - долой, как слабость, присущую людям... авалларам, лурни. Мы - ведьмаки. Будто кровь переродилась в жилах... и слабость не по чину. 

   Нас изъяли из рода; отняв семью, данную при рождении, лишили и той, что выбирают. И мы, избавленные от слабости, стали сильнее... быть может, об этом не берусь судить. Но - представь лишь, сколько ветвей, способных дать множество сильных побегов, отмерло бесплодно? Разумный садовник рачительней в обращении со своими яблонями и вишнями, нежели с нами - Магистр. И таково поступали на протяжении веков. 

   Все мы - первые с пробуждённым даром в своих родах. Мы - случайность, Трей! Белые вороны в темнокрылой стае. Тогда как за каждым из нас могли стеной стоять: деды, дядья, отцы, братья... сыновья! Ведьмаки!