Мир мечты.

Глава 1.

Глава 1.

Мир, в котором всё должно быть по её

Степана Леонидовна Разина всегда входила в любую комнату так, будто это была её территория. Будь то кабинет директора хлебозавода, где она когда-то стучала каблуком и поднимала телефонную трубку с командным «Алло!», или собственная кухня, где каждая кастрюля знала своё место. Она привыкла к тому, что люди при ней ссутулятся, а предметы — сами становятся на положенные позиции.

Ей было пятьдесят пять, и возраст этот носился ею, как орден. На висках — короткая стрижка «под пикси», точная, как армейский устав; волосы с рыжеватым тоном, но всегда с проблеском искусственной краски — она ни за что не позволила бы седине показаться на публике. Маникюр — обязательно красный, ногти ровные, отполированные до блеска. Фигура — тяжеловатая, полная, но с такой прямой спиной, что казалась статной: бывшая комсомолка умела держать стойку так, будто сейчас на трибуну поднимется и речь начнёт.

В молодости Степана Леонидовна слыла красавицей. Высокая, румяная, с горящими глазами, которые могли и влюбить, и испепелить. Муж её, Николай, тогда студент-экономист, видел в ней «сильную женщину нового времени». Первые годы брака казались сказкой: стройка дома, общие мечты, сын родился — Андрей. Она была счастлива, но… недолго.

Счастье у неё всегда ломалось о её собственный характер. Николай то и дело напоминал: «Стёпа, дай мне самому решить». Она фыркала: «Тебе? Решить? Да ты и шагу без меня не сделаешь». Ссоры становились громче, паузы — длиннее. В один день он просто собрал чемодан и ушёл. «К тишине», как он сказал. С тех пор в доме воцарился её железный порядок и бесконечные разговоры с самой собой.

Сына она растила одна. Андрей был её гордостью и слабостью. Она могла сорваться на крик, могла отругать за двойку или за грязные ботинки, но втайне она обожала его до слёз. «Мой мальчик, моя кровь», — думала она по ночам, укрывая его одеялом. Впрочем, любовь у неё всегда выражалась в приказах: «Садись! Делай! Не спорь!» Он привык, подчинялся, но в его взгляде росла какая-то тихая тоска.

И вот теперь Андрей вырос. Нашёл себе жену.

Невестка Наталья — вот уж кость в горле. Молодая, стройная, с длинными волосами, улыбчивая. С виду — золотая девочка, на деле — хитрая, как лиса. Делает вид, что уважает, а сама всё по-своему. Хуже всего, что сын рядом с ней стал огрызаться! Мог сказать матери: «Мам, не надо так». Неужели это не Наталькина работа?

Вечером, за день до юбилея, Степана Леонидовна сидела в своей квартире и методично перебирала воспоминания. У неё всегда была привычка: перед важным событием словно перечитывать свою жизнь. Вот она, двадцатилетняя, с красным галстуком на груди, орёт лозунги на митинге. Вот тридцатилетняя — с кипой бумаг в отделе кадров, раздаёт приказы. Вот сорокалетняя — директор завода, стоит у конвейера, запах свежего хлеба, и вокруг — десятки рабочих, которые стараются лишний раз не встретиться с её взглядом. Всё по её слову. Всё под её контролем.

И только дома — пустота. Комната, где стена напротив кровати обвешана коврами, шкаф забит книгами, многие из которых она даже не открывала, — зато красиво, респектабельно. Она любила антикварные тома: не за содержание, а за вид. Чтобы гости заходили и ахали: «Вот это библиотека!» Ей нравилось чувствовать себя хранительницей культуры.

Но сегодня, когда она поправляла юбку перед зеркалом, тоска кольнула неожиданно сильно. «Вот и всё, Стёпа, — сказала она себе мысленно. — Пятьдесят пять. Мужа нет, друзья разошлись, сын с женой — своей жизнью живёт. Осталась одна с этими книгами».

И вот тут в голове зазвенело, будто кто-то тихо прошептал: а что если мир был бы таким, как ты хочешь?

Степана Леонидовна выпрямилась, встряхнула плечами.

— Ещё чего, — сказала вслух. — Мир уже и так по-моему вертится.

Но в душе что-то дрогнуло.

Гости начали стекаться как вода в воронку — по одному, с шумом на лестничной площадке, с запахами духов и табака, с пакетами и коробками, свёрнутыми в блестящую фольгу. В прихожей теснились сапоги и туфли, шелестели пуховики, чья-то чёрная шапка смешно уцепилась за вешалку. Степана Леонидовна вышла встречать — подбородок выше, плечи расправлены, взгляд тот самый: «Радоваться будете — по команде».

— Ой, Степана Леонидовна, цветёте! — воскликнула худенькая соседка с третьего, в кремовом платье.
— И вы ничего, — отмерила хозяйка, обведя взглядом складочки на талии соседки с таким видом, будто кастетом поправила.

Кухня жила отдельной жизнью: там шипели сковороды, сопела кофеварка, скрипели крышки контейнеров. Невестка, аккуратно поджав губы, раскладывала тарелки, и каждый её жест говорил «я стараюсь». Степана незаметно проходила мимо и подправляла: то вилки перевернёт зубцами внутрь, то салат передвинет на «почётное место». Невестка ловила эти движения боковым зрением и вздрагивала, как кот, которому наступили на хвост глазами.

— Андрей, — позвала Степана, — почему у свечей фитили обрезаны не на одну длину?
— Мам, это… — начал он и тут же захлопнул рот под материнским взглядом. — Сейчас исправлю.

Гости заполняли комнату слоями: первый — самые близкие, второй — дальние, третий — те, кто пришёл из чувства долга. Никто не решался занять диван, пока хозяйка не кивнула. Она кивнула — и все, словно дирижёр палочку взмахнул, сели, расправили салфетки, заулыбались.

Тосты пошли ровными волнами. «За здоровье!», «За долгие годы!», «Чтобы всё по-твоему!». Последняя фраза особенно гудела в ушах: «по-твоему». Она улыбалась уголком губ, словно слышала подтверждение собственной теории мироустройства.

Наталья мелькала между гостями, подливала компот тем, кто сегодня «за рулём», меняла тарелки под горячее, ловко снимала с запеканки фольгу, чтобы пар взлетел красиво. Платье у неё было неброское — серо-голубое, с узкой тёмной лентой на талии. «Умная дрянь, — подумала Степана. — Даже платье выбрала, чтобы не выделяться. Видно, учится…»

На кухонном подоконнике стояли консервы, собственноручно закатанные когда-то Степаной: огурцы, помидоры, янтарные дольки варенья. Эти банки пахли прошлой уверенностью: когда всё понятно, расписано, закрыто крышкой. Она провела ладонью по холодному стеклу одной из банок — успокаивающий жест.