Мир мечты.

Глава 2.

Глава 2.

Роза со штырями

Сначала был запах. Не больничный спирт, не вчерашний майонезный салат и не лак для волос, а свежая роса — как будто кто-то только что отжал рассвет и разлил по воздуху. Потом — шёпот лепестков, тёплых и упругих, скользящих по щеке. И жаркое щекотание на лопатках — там, где у нормальных людей ничего нет.

— Так, — сказала Степана Леонидовна, не открывая глаз. — Кто включил кондиционер на «весна»?

Лепестки улыбнулись, да-да, именно так: они шевельнулись хихикающе, и в это хихиканье вмешался тонкий перезвон — будто бокалом провели по кромке. Она распахнула глаза.

Мир был круглым, как чаша. Высоченные лепестки розы, прозрачные на свет, держали куполом небо. Сквозь карминовый просвет светило солнце — густое, как мёд. На внутренней поверхности лепестков тонко проползали капли — каждой хотелось дать имя. Внизу, под шуршащим розовым дном, блестела вода, и весь цветок, оказывается, плавал в небольшом озере, гладком, как полированный камень. По краям озера — луга, за лугами — лес, и над всем — такая яркость красок, что глаз поначалу отказывался верить.

— Кино «в панораме», — обронила Степана и осторожно пошевелилась. Что-то за спиной мягко пошуршало. И снова щекотно. И как будто — расправилось.

Она очень медленно оглянулась через плечо. За спиной раскрылась пара крыльев: не бархатных плащей, не картонных реквизитов детсадовского утренника, а настоящих — полупрозрачных, с тончайшими прожилками, перламутровых, переливающихся голубым и розовым, как рябь на мыльном пузыре. Края крыльев хищно поблёскивали, как у новенького ножа.

— Так, — произнесла она с глубинным, многолетним начальственным спокойствием. — Этого я не заказывала.

Голос в этом мире звенел чуть-чуть серебристо, словно каждая фраза проходила через крошечные колокольчики. Степана откинула с лба… волосы. И тут выяснилось второе.

Стрижка «боевой каской» осталась в прошлом. На голове торчала модная пикси — да так ловко выстриженная, что любая городская парикмахерша нервно сняла бы фартук. Прядки с однажды ненавидимым мелированием — нежно-голубые и бледно-розовые —, как назло, идеально шли к глазам, делая их ярче. Щёки, правда, были всё ещё румяно-полненькие, подбородок упрям — лицо в целом «весёлое, но не сдающееся». И на этом лице вспухала реакция: брови вверх, губы в нитку, глаза округлились до формулировки «не может быть».

— Вы серьёзно? — спросила она у неба. — Розовая феечка? Я, значит, пятьдесят пять лет держала планку, а теперь… пикси и радуга на спине?

Небо деликатно поморгало ласточками. Озеро шевельнулось.

— Как говорила гражданка Скарлетт О’Хара, «подумаю об этом завтра», — сказала Степана. — Но сначала — выбираться отсюда.

Цветок послушно распахнулся, как лифт на первом этаже. Её выгрузило на гладкую, прохладную поверхность воды — и она не утонула: вода держала, как пружинный матрас. Крылья сами себя подогнали, и Степана, нелепо поджимая ноги, поплыла к берегу. Каждый взмах отдавался в лопатках лёгкой сладкой болью — как будто семьдесят лет не работали мышцы, а вдруг пришлось.

— Ничего, — буркнула она. — «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели».

На берегу трава была бархатная, как ковёр из детских сказок, но без песка в зубах. В воздухе висел запах мёда и зелёных яблок, где-то рядом журчал ручей. Пчёлы летали осторожно, как дисциплинированные труженицы, не нарушающие регламент.

— Снимите, пожалуйста, с меня это, — сказала Степана, указав на крылья. — Я вам не Дед Мороз, чтобы с бубенцами.

— Что, простите? — отозвался чей-то голос — молодой, вежливый, с чуть насмешливой ноткой.

Из-за высокой травы вышло существо среднего роста в плаще цвета молодой травы. На ушах — серьги-капли, на голове — венчик из полевых цветов. Лицо — хитрое, глаза — как мокрый янтарь. В руках — то ли планшет, то ли табличка из молочного стекла, на которой светились строки.

— Добро пожаловать, новорождённая, — произнёс он церемонно. — Мир Мечты рад приветствовать тебя при распускании.

— Я не новорождённая, — сказала Степана, поправив юбку. Она с удивлением обнаружила, что на ней коротенькая, но плотная юбочка цвета молодого листа и блузка, переливающаяся как перламутр. — Я — человек с трудовым стажем и выслугой лет. И зовут меня Степана Леонидовна Разина.

— В этом мире тебе нужно имя, данное цветком, — мягко заметил он. — Ты распустилась в розе, а розы — с характером. Значит, будешь… Розалинда. Фамилию оставляй, если она тебе в радость.

— Буду Разина, — отозвалась она. — Розалинда… — скривилась. — Ну, хоть не Розочка.

— В документах — Розалинда Разина, — удовлетворённо кивнул провожатый и ткнул стилусом в табличку. — Я куратор первичного расправления крыльев. Можно на «ты», но если хочешь «вы» — мы люди дисциплинированные. Меня зовут Тирс. Из вас выйдет отличная фея-исполнительница желаний, чувствую прямо острые шипы.

— Я чихаю на слово «фея», — сказала Розина. — В буквальном смысле чихаю — на собак. Надеюсь, вы тут не разводите щенков?

Тирс расплылся в улыбке.

— Кто же разводит щенков? Тут их загадывают.

— Потрясающе, — бесстрастно оценила она. — Значит, я — человек, который при жизни никому не подчинялся, теперь буду исполнять то, что взбредёт в голову… гм… детворе?

— Сначала — да, — любезно подтверждил он. — У каждой души — свои стадии. «Первый круг» — смирение мечты: ты учишься исполнять желания этого мира, чтобы перестать путать «правильно» с «по-моему». Дальше — больше. Но не спеши, у нас вечность, а у тебя — сильный ветер в характере. Пойдём.

Они двинулись вдоль воды. Впереди в просвете деревьев показалась дорога — не мостовая и не асфальт, а что-то из гибкой светящейся ткани, как лунная тропа. Она легко пружинила под ногами, и идти по ней было чертовски удобно — простите: волшебно удобно.

Лес был не детской открыткой, а живой: мхи, как крошечные леса, на них — капли с отражённым миром, в отдалении — белые стволы, узкие как свечи. Где-то в кронах шептались птицы, и их речь была не пением, а именно беседой — со смыслом, хотя смысл пока ускользал, как запах свежей булки за закрытой дверью.